Жизнь любит устраивать знакомства в местах, где приличные романы обычно даже не снимают шляпу. Купидон, видимо, бог с юмором и временами с довольно своеобразным расписанием. Он может устроить судьбоносную встречу у булочной, у мусорного контейнера, в очереди за селёдкой или в вагоне метро, который пахнет резиной, дождём и человеческими переживаниями.
В то серое утро петербургское небо щедро сочилось мелкой моросью, превращая Невский проспект в зеркало для ангелов.
Варвара Семёновна Киселькова, женщина двадцати трёх лет от роду, с копной рыжеватых волос и фигурой, про которую в народе говорят «кровь с молоком», спешила на свидание к Финляндскому вокзалу. Дела сердечные требовали пунктуальности, и Варя, надев своё любимое крепдешиновое платье в мелкий горошек, нырнула в подземное царство.
Метро тихо гудело под городом, словно огромный подземный самовар. Вагон метро мягко покачивался, убаюкивая пассажиров мерным гулом. Люди читали, дремали, разглядывали карту метро, и никто из них не ведал, что в эту самую минуту в душе юной Вари назревает драма, достойная пера Достоевского.
В животе у Вари неожиданно что-то ёкнуло, звякнуло и покатилось в тартарары. Сперва она подумала — показалось. Бывает же: съела накануне пирожок с ливером на вокзале, организм вправе выразить лёгкое недоумение.
Но питерский климат и вокзальная кулинария — гремучая смесь.
Внутри неё заиграла музыка, сперва тихая, как виолончель в оркестре, а затем набирающая мощь целого духового полка. Холодный пот, обильный и предательский, выступил на лбу Вари, собрался каплями на верхней губе.
Поскольку мы с вами люди простые и за правду жизни не в ответе, скажем прямо: случилось то, что называют ёмко и без экивоков — диарея. Поэзия обходит стороной это явление, а проза жизни просто берёт за горло и трясёт, пока не рассыплются последние иллюзии.
Бедное крепдешиновое платье, ещё минуту назад символ надежды, стало тюремной робой. Каждая складочка, каждая оборка теперь таила угрозу. Варя замерла, боясь сделать лишнее движение, боясь вздохнуть полной грудью, даже моргнуть — потому что всякое сокращение мышц сулило катастрофу.
Пассажиры вокруг читали газеты, кто-то жевал пирожок, разнося вокруг запах жареного лука, и от этого запаха оркестр внутри Вари взвыл с новой силой. Крупные слёзы, чистые и солёные, покатились по щекам, смешиваясь с петербургским потом отчаяния.
И тут в дверях вагона показался он. Молодой человек лет двадцати пяти, в сером плаще и кепке-восьмиклинке, с лицом, выражающим ту особенную петербургскую задумчивость, что граничит с вечной печалью по утраченному времени.
Звали его Григорием Павловичем Зайцевым, служил он на заводе «Красный треугольник» технологом, а в свободное время писал стихи, которые никому не показывал, справедливо полагая, что поэзия — дело тонкое и не терпит посторонних глаз.
Григорий вошёл в вагон и сразу увидел Варвару. Не увидеть её было невозможно: она стояла, вцепившись в поручень побелевшими пальцами, с лицом таким белым, что рыжие веснушки на нём горели, точно сигнальные огни на мачте тонущего корабля.
Плечи её мелко вздрагивали, и весь облик выражал такую вселенскую скорбь, что Григорий, человек по натуре впечатлительный, сразу понял: тут что-то нечисто. В голове его промелькнули строки Блока, потом Некрасова, потом собственного сочинения про «деву в час печали».
Деву в час печали он узрел воочию.
Но был ещё один нюанс... запах. Тонкий, едва уловимый, но совершенно недвусмысленный. Григорий Зайцев нюхал за свою жизнь всякое — резину, мазут, кислоту, прелую спецовку после смены. Этот запах он опознал мгновенно. И тут перед ним встал выбор, достойный древнегреческих трагиков: отвернуться, сделать вид, что ничего не заметил, и пройти мимо, оставив несчастную девушку тонуть в море собственного позора, или подойти.
Вагон дёрнулся. Варвара издала звук, похожий на писк резиновой игрушки, которую нечаянно придавили дверью. Глаза её расширились до размеров двух медных пятаков, и в них заплескалась бездна отчаяния.
Григорий шагнул вперёд, снимая на ходу свой серый плащ.
— Сударыня, — произнёс он голосом, в котором дрожала решимость и лёгкая хрипотца. — Вы позволите?
Варвара хотела бы ответить, что она, вообще-то, девушка приличная и от незнакомых мужчин подарков не принимает, но в этот момент спорить с судьбой стало невозможно.
Она лишь кивнула, судорожно, и позволила укутать свои дрожащие плечи в тёплый плащ с запахом машинного масла и табака. Плащ оказался длинным, почти до пят, и Варя почувствовала себя если не спасённой, то, по крайней мере, замаскированной под столб.
Главное достоинство плаща обнаружилось немедленно: он скрывал всё, что требовалось скрыть, и даже немного больше.
Вагон остановился на очередной станции.
Григорий взял девушку под руку, чуть выше локтя, и повёл к выходу. Люди расступались перед ними, как воды Нила перед Моисеем, ибо взгляд у Григория сделался такой, что любой, попытавшийся встать на пути, превращался бы в соляной столб немедленно и без суда.
Они поднялись по эскалатору, и каждый метр этого подъёма казался Варваре вечностью, в конце которой маячило или спасение, или позор на всю оставшуюся жизнь. Григорий держал её крепко, и рука его была твёрдой и надёжной, словно заводская балка перекрытия.
На улице моросил всё тот же питерский дождь, мелкий и противный, но сейчас он казался Варваре благодатью ниспосланной свыше.
Григорий посадил девушку в такси, назвал адрес, который она прошептала еле слышно, и сел рядом. Всю дорогу они молчали. Варя молчала от стыда, Григорий от полноты чувств и от того, что никакие известные ему поэтические размеры не подходили для описания этой поездки.
Только дворники ритмично шаркали по стеклу, да счётчик щёлкал, отсчитывая рубли и мгновения.
У подъезда дома на Васильевском острове Варвара Семёновна выпорхнула из машины с грацией, удивительной для человека в её положении, сдёрнула с плеч плащ и, сунув его в руки Григорию, прошептала:
— Спасибо вам... Гриша.
И скрылась в парадной, оставив молодого человека стоять под дождём с плащом в одной руке и кепкой в другой.
А в кепке той, между прочим, лежала записка, которую Варвара умудрилась незаметно подсунуть, пока куталась в плащ. На клочке бумаги карандашом было выведено: «Варвара Киселькова, 9-я линия, 12, кв. 8. Приходите в воскресенье к обеду. Мама борщ варит».
Григорий стоял под дождём, сжимая в руках плащ, и в голове его зрели стихи. Никогда ещё муза не посещала его с такой неумолимой силой.
От плаща теперь пахло не только машинным маслом.
© Ольга Sеребр_ова