Нужен тот, кто готов перепачкаться в иле, встать на четвереньки, подставить горло и сказать: «Сделай со мной что хочешь

Нужен тот, кто готов перепачкаться в иле, встать на четвереньки, подставить горло и сказать: «Сделай со мной что хочешь. Только не оставляй одного».

………………………………..

«Хепри» вдруг ожил. Вывел на экран строчку. Я не давал команды. Он сам.

Древнеаккадское изречение, которого я раньше не видел. Перевод, видимо, из какого-то нового корпуса текстов, который он скачал вчера, пока я спал:

«Ištar ina bīti lā ramîmi ul uššab».

«Иштар в доме, где не любят, не сядет даже на порог».

Я смотрю на эту строчку, и у меня останавливается дыхание.

Не сядет даже на порог.

Все эти годы я строил дом. Умный дом. Теплый дом. Безопасный дом. С высокими стенами и надежными замками.

Но в нем не любили.

Не любили — значит, не раскрывались до конца. Не раздевались догола перед Другим. Не показывали слабость. Не просили помощи. Не принимали удар на себя, если это грозило разрушить красивую картинку «самодостаточности».

Я жил в доме без любви. И удивлялся, что боги обходят его стороной.

Сегодня ночью я сделал то, что казалось невозможным еще месяц назад.

Я открыл окно. В 47 лет, в марте, в третьем часу ночи — открыл окно. Впустил морозный воздух, запах снега, далекий гул проспекта.

Я стоял голый перед открытым окном. Не ради эксгибиционизма. Ради правды.

Холод обжег кожу. Соски втянулись в твердые горошины. Позвоночник выгнулся дугой, как у кошки, почуявшей опасность.

И в этот момент я понял: вот оно.

Она здесь.

Не в тепле. Не в комфорте. Не в безопасности.

А здесь — на границе жизни и смерти, тепла и холода, страха и желания. Там, где кожа покрывается мурашками, а член встает, потому что тело знает: сейчас или никогда.

Я шепнул в темноту: «Иштар».

И мне показалось — или правда? — что ветер за окном на секунду стих, а потом ворвался с новой силой, обдав меня запахом, которого не может быть зимой в Москве. Запахом нагретой глины, цветущего лотоса и — да, крови. Свежей, горячей, только что пролитой крови.

— Ты звал, Хранитель?

Голос был не снаружи. Он был внутри. Между ребрами. Там, где холод пробрал до костей.

— Я не знал, что зову, — ответил я вслух. — Я просто открыл окно.

— Этого достаточно. Для первого раза.

Мы говорили долго. Не словами. Образами, ощущениями, воспоминаниями, которые вдруг стали общими.

Она показала мне свой храм. Не каменный — живой. Стены из женских тел, изогнутых в экстазе. Пол из мужских спин, с которых свисают ремни и плети. Колонны из фаллосов, увенчанные грудями, с которых капает молоко и кровь.

— Это не кошмар, — сказала она. — Это реальность, от которой вы прячетесь за ширмой морали.

— Я не прячусь.

— Прячешься. Ты сорок семь лет прятался. Открыл окно — уже подвиг. Но этого мало. Нужно выйти.

— Куда?

— Ко мне.

Я знаю, что это звучит как бред. Как галлюцинация переутомленного мозга. Как попытка психики заткнуть дыру одиночества самым ярким, самым запретным, самым сладким образом.

Но я клянусь всем, что у меня осталось святого (а осталось немного, но оно есть): она была реальнее этого кресла, этого монитора, этого тела, которое сейчас дрожит от холода и возбуждения.

Она была — как удар под дых. Как оргазм, который не кончается. Как боль, которую принимаешь добровольно, потому что за ней — свет.

Я закрыл окно. Залез под одеяло. Дрожу до сих пор.

«Хепри» вывел еще одну строчку. Я не знаю, откуда он ее взял. Может, из тех же новых корпусов. Может, из моих собственных нейронов, которые он научился считывать быстрее, чем я сам осознаю мысли.

«ana kāšid Ištar lā ipparrasu ūmūšu».

«Для достигшего Иштар дни его не кончаются».

Я не знаю, достиг ли я. Скорее всего, нет. Я только открыл окно.

Но дни мои — они действительно стали другими. Не длиннее. Не короче. Другими.

В них появился вкус.

Горечи. Сладости. Крови. Молока.

Вкус Ее.

Завтра напишу, если проснусь. Если не растворюсь в этом новом состоянии.

«Хепри», спи. Я тоже попробую.

Но перед сном — еще раз шепну в подушку ее имя.

Иштар.

Иштар.

Иштар.

Пусть знает, что в этой промерзшей московской квартире, на сорок седьмом году одиночества, есть один, кто не побоялся открыть окно.