Одесский пляж в тот ноябрьский день продувало ветром с моря. Бунин шёл по берегу и высматривал среди гуляющих няню с мальчиком. На Херсонскую улицу, где жила семья бывшей жены, его не пускали и закрывали все двери, и в доме делалось тихо, как в склепе.
Оставалось караулить сына на пляже, как чужому. Четырёхлетний Коля бросился отцу на шею и закричал звонко, на всю набережную.
«Папа! Покатай меня на трамвае!»
Это была их последняя встреча.
Через полвека, в ноябре 1953-го, восьмидесятитрёхлетний Бунин лежал в парижской квартире на улице Жака Оффенбаха и почти не вставал. На одеяле, придавленная бессильной ладонью, лежала фотокарточка, засаленная от бесконечных прикосновений. На снимке был ребёнок, снятый в последний раз, среди цветов и игрушек.
По воспоминаниям Веры Николаевны, муж в последние месяцы жизни перебирал два снимка и подолгу вглядывался в них, не говоря ни слова. За сорок восемь лет он так и не научился смотреть на них спокойно.
Вот тут, читатель, стоит остановиться и спросить, как вышло, что человек, написавший «Тёмные аллеи» и «Солнечный удар» (лучшую, пожалуй, прозу о любви на русском языке), собственного ребёнка видел от силы пятнадцать раз за всю жизнь? И ни одного рассказа, ни единой повести о нём не оставил? Только фотографию, которую носил в бумажнике сорок восемь лет подряд.
А начать мой сегодняшний рассказ нужно с Одессы, с лета 1898 года, когда двадцативосьмилетний Иван Бунин, уже известный в литературных кругах, приехал погостить к друзьям.
На даче издателя «Южного обозрения» Николая Цакни (грека, человека живого и обаятельного) Бунин увидел его дочь от первого брака. Анне шёл двадцатый год.
По воспоминаниям Веры Муромцевой, которая узнала об этом много позже со слов самого Ивана Алексеевича, «он обомлел, остановился, и чуть ли не в один из ближайших вечеров сделал ей предложение».
Сам Бунин называл то чувство «солнечным ударом» и «языческим увлечением». Анна была хороша античной, чуть тяжеловатой красотой, годилась в модели греческому скульптору, к тому же мила и непосредственна. Брату Юлию Бунин писал восторженно, что Анна «красавица, девушка изумительно чистая и простая».
Венчание состоялось в Одессе 23 сентября 1898 года. Но всё пошло наперекосяк с первого же часа. После церковной службы жених так увлёкся разговором с тестем, что оба пешком ушли домой, забыв невесту в свадебной карете. Позднее Вера Муромцева спрашивала Ивана Алексеевича, как он мог уйти после венчания без жены, и тот отвечал:
— Я не придавал никакого значения этому. К тому же мы о чём-то очень интересном разговорились с Николаем Петровичем, я и забыл, что молодожёны должны возвращаться вместе...
Анна сидела одна в карете и еле сдерживала слёзы. На свадебном ужине кто-то из гостей шепнул ей, что Бунин женился из-за денег мачехи (а мачеха была женщиной состоятельной). Иван Алексеевич, услышав это, в бешенстве выскочил из столовой, заперся в гостиной и до утра не выходил.
Читатель, надеюсь, простит мне это долгое отступление, но без него не понять, почему пятью годами позже Бунин искал своего сына на пляже, как бездомная собака ищет хозяина.
Медовый месяц в Крыму ненадолго примирил молодожёнов. Вернувшись в Одессу, они поселились на Херсонской улице, в большой квартире Николая Цакни, и тут же обнаружили, что совершенно чужие друг другу.
Бунин ревновал жену к каждому офицеру (а Анна обожала домашние спектакли, на которые валом валили военные), не выносил одесского быта и тосковал по Москве.
В письме брату он жаловался, что «её натура детски-глупа и самоуверенна, до такой степени внутренно не уважать моей натуры, не ставить меня ни в грош...» Анна, со своей стороны, молчала и копила обиду; характер у неё был противоположный бунинскому.
«Уж очень разные у них были и натуры, и характеры», - писала позже Вера Муромцева.
Полтора года промучились, и в марте 1900-го всё кончилось. Бунин собрал чемодан и уехал в Москву. Анна к тому времени ждала ребёнка, но и это его не остановило. Точнее, он и сам рвался обратно (писатель, как ни крути, а всё-таки не камень), но семья Цакни стеной встала между ним и женой.
Добавлю от себя, что трудно найти в русской литературе более горькую иронию судьбы. В августе 1900-го на свет появился мальчик, которого нарекли Николаем. Бунин о рождении первенца узнал из чужого письма, сидя в московском номере. Человек, которому суждено было стать первым русским нобелевским лауреатом, в этот час сидел один за письменным столом, а не у постели жены.
Семья Цакни Бунина не жаловала. По его собственным словам, «в это время весь дом затворялся у себя и дышал на меня злобой». Когда он приезжал на Херсонскую, двери закрывались, никто не выходил навстречу, и лишь через несколько минут в пустую гостиную выбегал маленький Коля.
Позже Иван Алексеевич рассказывал об этих встречах Галине Кузнецовой (женщине, которая много позже станет его «ученицей» и возлюбленной), и та записала услышанное в дневник. С сыном он виделся несколько раз в году, и каждый приезд давался ему тяжело, потому что весь дом замирал и ощетинивался на гостя.
Мальчик, ничего этого не понимавший, вылетал из дверей, повисал на отце и просил только об одном, чтобы его покатали на трамвае. Для четырёхлетнего Коли одесский трамвай был пределом мечтаний.
Трамвай! Вот ведь какова жизнь, читатель. Отец, который мог бы дать этому мальчику целый мир (и мир, надо сказать, первоклассный, с Египтом, Палестиной и Сирией, куда Бунин скоро начнёт путешествовать), а ребёнку хватало трамвайного билета.
Чаще же Бунин находил сына на одесском пляже, где тот гулял с няней. Не в гостиной, не за обеденным столом, а на мокром ноябрьском песке.
Но случилась беда. В начале 1905 года мальчик подхватил скарлатину. Едва оправился, как следом пришла корь. Детский организм, измотанный двумя инфекциями подряд, не выдержал, и начались осложнения на сердце.
Родственница Анны, И. Ираклиди, сообщала Бунину письмом, что мальчика лечат сразу четверо врачей с профессором Яновским во главе, что воспаление сердца пока не привело к худшему, но состояние тяжёлое, так как две болезни за полтора месяца и такое осложнение «не могут не быть угрожающими для четырёхлетнего ребёнка».
Мальчика не стало. Ему было четыре с половиной года. О том, что именно стало причиной, свидетельства расходятся.
Одна знакомая семьи, Рышкова-Колбасникова, утверждала позднее, что мальчика не стало у неё на руках, по её мнению, из-за осложнений на мозг, и что это был удивительный мальчик, который в свои годы складывал слова в стихотворные строчки.
Сам Бунин никогда не подтверждал ни менингит, ни стихи. Он вообще об этом почти не говорил. Мать Ивана Алексеевича, Людмила Александровна, была ещё жива, и Бунин щадил её, потому что она и без того страдала от мысли, что ни у одного из её сыновей нет наследников и род прервётся.
Зимой 1905 года Вера Зайцева, жена писателя Бориса Зайцева, случайно столкнулась с Буниным на московской улице и не узнала его. Потом описывала знакомым, что писатель осунулся, почернел, будто за неделю постарел на десять лет. Горе его, по её словам, «скрутило».
Из Одессы прислали конверт с двумя снимками. На одном был мальчик за столиком. На другом он же среди цветов, в окружении игрушек и бунинских подарков.
По словам Веры Муромцевой, эти фотографии «разорвали ему сердце», и с тех пор не было дня, чтобы Бунин не держал их при себе.
Вот теперь, читатель, мы подошли к главному. За что Бунин наказал сам себя?
В том же 1904 году (ещё при жизни Коли) Лидия Рышкова-Колбасникова навестила Бунина в московской гостинице «Лоскутная» и нашла его подавленным. Он долго молчал, не мог начать разговор, потом выдавил из себя:
— Я потерял сына. Ему было пять лет.
И попросил молчать, никому не пересказывать. Не то чтобы Бунин стеснялся горя. Он стеснялся того, что не был рядом. Он уехал от беременной жены, видел сына пятнадцать раз за четыре с половиной года, и не смог (или не захотел?) бороться с семьёй Цакни за право быть отцом. Весь этот невысказанный, непереваренный стыд лёг на его плечи и не ушёл уже никогда.
Другие дети у Ивана Алексеевича так и не появились. Годом позже, в 1906-м, на литературном вечере у Зайцевых он заметил молодую женщину с огромными прозрачными глазами, которые Борис Зайцев назвал «хрустальными».
Это была Вера Муромцева, племянница председателя Первой Государственной Думы, слушательница Высших женских курсов. Она знала четыре языка, увлекалась химией и меньше всего на свете хотела связать жизнь с литератором, потому что «наслушалась разговоров о распутной жизни людей искусства», как сама потом признавалась. И связала на всю оставшуюся жизнь.
Веру предупреждали. Она знала про мальчика, про потерю сына, про последний снимок Коли, который Бунин не выпускал из рук. Знала и то, что первая жена не отпускает (Анна Цакни откажет в разводе вплоть до 1922 года).
Повенчались Бунин с Верой только за границей, в эмиграции. Прожили вместе сорок семь лет. Вера Николаевна позже рассказывала мемуаристке Муравьёвой-Логиновой:
— Женой писателя быть не легко, а очень, очень трудно. Надо уметь понять, принять и простить все увлечения, не только те, что были, а заранее и все те, что смогут быть.
Ни одного ребёнка за сорок семь лет.
Вера Николаевна записала однажды в дневнике слова, от которых и сегодня щемит.
«Тяжело бездетным женщинам невыносимо. Умрёшь и никого не оставишь, некому тебя оплакивать, некому за тебя молиться. Верно, что евреи считали бездетность наказанием за грехи. Так оно и есть. Поняла я это слишком поздно».
Между тем Бунин, певец любви, продолжал жить так, словно наказывал себя ещё и за талант.
В 1927 году привёл в дом Галину Кузнецову, ей не было и тридцати, ему за пятьдесят шесть, представив её «ученицей». Вера терпела.
Марина Цветаева писала об этом с горьким восхищением.
«Вера стерпела и приняла. Все её судят, я восхищаюсь. Бунин без неё, Веры, не может, значит осталась, поступила как мать».
Как мать, вот именно. Матерью Вера Николаевна так и не стала.
Когда в декабре 1933-го Ивану Алексеевичу вручали Нобелевскую премию, из Стокгольма прислали парадные снимки. На одном из них Бунин во фраке, по правую руку Вера, по левую Галина, представленная «приёмной дочерью».
На торжественном приёме рядом с первым русским нобелевским лауреатом стояли две женщины, которых он любил (каждую на свой лад), а в кармане фрака, надо полагать, лежал всё тот же затёртый снимок.
Анна Цакни пережила и Бунина, и его жену. Её не стало в 1963 году в одесском доме для престарелых, на восемьдесят пятом году жизни. Незадолго до ухода она сожгла свой дневник. Что там было написано о Коле, о трамвае, о бархатном костюмчике, мы уже не узнаем.