Эту историю я запомнил во всех красках, потому что дядя Коля — человек приземленный, технарь до мозга костей, и в чертовщину никогда не верил. Но в тот вечер у него даже руки немного дрожали, когда он потянулся за мандарином.
Вот как он это рассказал, со всеми деталями, которые всплыли уже после второй стопки.
— Случилось это в 2008-м, аккурат под Новый год, — начал дядя, глядя куда-то сквозь пламя свечи на столе. — Снега в тот год почти не было, так, припорошило пылью, но мороз стоял колючий, сухой. Взял я свой старый «Украинец» и покатил к куму Олегу на другой край села. Часа в три дня выехал — думал, поздравлю быстро и назад.
Ну, у кума «быстро» не бывает. Засиделись. К одиннадцати вечера я понял: если сейчас не уйду, Ира меня из дома выпишет прямо в новогоднюю ночь. Вышел за калитку, воздух ледяной, аж в носу колет. Хмель в голову ударил, но соображаю: на велик садиться не стоит, занесет еще в кювет. Пошел пешком, качу верного коня за руль.
Ночь была странная. Луна огромная, желтая, как головка сыра, и тишина такая, что слышно, как цепь на велосипеде звякает. Иду, а в центре села — шум, гам, петарды хлопают, молодежь на площади беснуется. Думаю: «Ну их лешим, сейчас перехватят, нальют еще — до утра не выберусь». Решил срезать через Приозерную.
Там улица глухая, одни заборы да заброшенные сады. Фонари горели только в самом начале и в конце, а посредине — пролет метров триста кромешной тьмы. Иду я, значит, по этой «зеленке», под ногами замерзшая грязь хрустит. И вдруг чувствую — холодок по спине, и не от мороза. Песни из центра как-то разом стихли, будто ватой уши заложили.
Смотрю — навстречу двое. Идут ровно, плечо к плечу. На вид — мужики как мужики: ватники темные, шапки-ушанки наглухо завязаны. Только шагов их не слышно. Совсем. Я еще подумал: «Может, валенки у них мягкие?».
Когда до них оставалось метра три, я, как вежливый человек, приподнял руку:
— С наступающим, мужики! Здоровья, достатка, чтоб всё в гору шло!
И тут время будто загустело. Они прошли мимо, даже не повернув голов. Но в тот миг, когда мы поравнялись, я глянул на того, что был ближе. Ребята, у него лица не было. Нет, черты вроде проглядывали, но какие-то смазанные, словно наспех из серого пластилина вылепленные. И глаза — просто две мутные ямы, в которых лунный свет не отражался.
Я замер, как вкопанный. Сердце в пятки ушло. Обернулся им вслед, стою, дышать боюсь. И тут случается самое дикое: по всей улице разом, с треском, вспыхивают все нерабочие фонари. Яркий, мертвенно-белый свет залил дорогу. Мужики эти в ту же секунду замерли. В этом свете они стали прозрачными, как дым от сигареты. Секунда — и они просто растворились, рассыпались белой пылью, которая даже до земли не долетела.
У меня руки онемели. Велосипед с грохотом повалился на землю, ударившись педалью о камень. Этот звук меня и выдернул из ступора. В голове одна мысль: «Бежать!».
Хмель вышибло так, будто ледяной водой окатили. Вскочил на велик, кручу педали так, что цепь трещит. Чувствую — шапка с головы слетела, а остановиться не могу, кажется, если обернусь — увижу за спиной эти серые лица.
Долетел до дома за три минуты, хотя там ходу все десять. Велосипед бросил прямо в малину, в дом заскочил, дверь на все засовы — клац! Ира из кухни выходит: «Чего ты, Коля, на тебе лица нет?». А я сел на табуретку и только мычу. Руки трясутся, пот градом, хотя на улице минус пятнадцать.
Утром, конечно, пошел туда. Солнышко светит, соседи опохмеляются, тишь да благодать. Нашел свою шапку — лежала аккурат там, где фонари зажглись. Осмотрел дорогу: никаких следов, кроме моих от велосипедных шин.
— Так что, племяшка, — закончил дядя, — тетка твоя говорит «допился». А я вот что скажу: в ту ночь фонари на Приозерной больше не загорались. Я узнавал у электриков — там кабеля вообще обрезанные были уже года три. Кто мне тогда путь подсветил и куда те двое делись — бог весть. Но по Приозерной я теперь даже днем стараюсь не ходить.
Мы сидели молча. За окном в темноте бабахнул салют, и я невольно вздрогнула, представив пустую морозную улицу и двух безмолвных путников, растворяющихся в электрическом свете.