На протяжении 17 лет после обретения уже полной независимости
Венесуэла управлялась консервативными элитами во главе с генералом
Паэсом, которые в значительной мере сумели справиться с послевоенной
разрухой и улучшить экономические показатели страны. Увы, все это не
слишком коррелировало со стабильностью социальной… На первый взгляд это
может показаться противоречивым — как же так, статистические показатели
растут, — но при этом нарастают и протестные настроения в обществе?..
На самом деле особого противоречия в такой тенденции
нет. Классическое описание «революционной ситуации» по Ленину, «когда
верхи не могут (править по старому), а низы не хотят (по старому жить)» —
на фоне серьезных неурядиц — это ведь больше о революциях настоящих,
когда радикально меняется и политическая система страны, и очень часто
ее экономический базис. В отличие от того, что победители очередного
удавшегося путча-мятежа-бунта пафосно именуют «революциями», — хотя их
истинная и зачастую единственная суть заключалась лишь в «смене
декораций» и персоналий. Как, например, в ходе многочисленных «дворцовых
переворотов» в Российской империи в 18 веке — по образцу таких же акций
во множестве других государств за всю историю человечества. В той же
Византии, например, из шести с лишним десятков императоров своей смертью
умерло не больше трети — остальные стали жертвами заговоров, в лучшем
случае — пали на войне. Но никто ж из серьезных историков не пытается
насчитать в истории этой империи четыре с лишним десятка революций.
Ну и потом, циферки статистики далеко не всегда коррелируют с
удовлетворенностью широких слоев населения. Да и «узких», то бишь элит, —
тоже. Другое дело, что поводы к недовольству могут быть разные, —
вспоминая меткую народную поговорку «у одних суп жидок — у других жемчуг
мелок». Вот и в Венесуэле в 40-х годах 19 века тоже отнюдь не все были
довольны жизнью. Собственно, аристократии (будь то дворянской,
торгово-промышленной, финансовой, военной и т.д.) свой «жемчуг» кажется
«мелким» всегда — в противном случае ее представители бы вместо
конкурентной борьбы в самых разных областях между собой стали бы
благодушными «рантье» — и жили бы в свое удовольствие на доходы от
должностей, поместий, проценты от полученного по наследству капитала и
т.д..
В «Маленькой Венеции» же наиболее недовольными были провинциальные
генералы-каудильо, ветераны войны за независимость, искренне считавшие
со своими сторонниками, что с высшей властью в стране они бы справились
бы не хуже, — чем их более удачливые соперники. Крепло также движение и
более «цивильных» политиков, считавших, что власть эта слишком уж
централизована — федерализовать ее ну хотя бы по образцу просто-таки
боготворимых многими из них Соединенных Штатов Америки было бы очень
даже желательно.
***
Ну, а уж о небогатом населении и говорить
нечего. Да, экспорт в эпоху Паэса вырос в разы, — но кому досталась
«львиная доля» возросших доходов? В первую очередь, конечно, —
владельцам капиталов, земель, плантаций, рудников и других «активов».
Которые на то время, по подсчетам, представляли в лучшем случае тысяч
так 10 «золотых семей». С учетом тогдашней многодетности даже у богачей,
вроде не так и мало — на фоне около миллиона всех жителей страны. Но и
не так уж намного выше «уровня статистической погрешности». К тому же
государству, любому, для нормального функционирования необходимо
собирать налоги, — а это для среднестатистического обывателя мера
всегда, мягко говоря, не очень популярная. Особенно если учесть, что в
годы войны за независимость (да и после нее тоже), — как сообщал пока
еще вице-президент пока еще Великой Колумбии Сантадер своему пока еще
президенту Симону Боливару: — «налогов никто не платит». Но тогда
госказна худо-бедно пополнялась за счет военных «реквизиций» (попросту
говоря — узаконенного грабежа) — и то бюджет вышеупомянутой
«супер»-Колумбии верстался с гигантским дефицитом в 50 %.
Но после прекращения войны и установления гражданского мира грабить
стало уже некого — государству надо было учиться финансировать свои
расходы менее экстраординарными методами. Вот только граждане, уже
привыкшие «не путать свою шерсть с государственной», никак не могли
отвыкнуть заботиться почти исключительно лишь о первой из них. А потому
были очень недовольны мерами по укреплению «фискальной дисциплины»,
проводимыми правительством соратника Паэса, Карлоса Сублетте,
занимавшего пост президента в 1843—47 годах.
Ну и потом, принцип сменяемости власти
(пусть чаще и периодическим чередованием между партиями во власти и
оппозиции) возник ведь не на пустом месте. Подданные вообще склонны
ждать от правителей в результате их правления наступления «золотого
века». Хотя как, в общем-то, резонно говаривал сэр Уинстон Черчилль:
«Задача правительств не в том, чтобы сделать жизнь подданных раем, — но
чтобы не дать ей окончательно превратиться в ад». Кстати, при всей
неоднозначности личности этого политика — выборы 1945 года, казалось,
просто обреченные стать победными на фоне недавней победы над
гитлеровской Германией, он все же проиграл лейбористам. Так что чем
дальше народ видит у власти одни и те же лица, — тем больше ему хочется
их поменять. Разве если «первое лицо» вовремя реагирует на подобные
настроения, — меняя проштрафившихся топ- и не очень топ-чиновников,
помогая этими мерами «выпустить пар». Собственного, двух (и даже много)
партийная система — из той же оперы, поскольку позволяет при формальной
смене (точнее — «пересменке» каждые 4-8 лет) вроде бы оппонирующих друг
другу политиков сохранить влияние тех групп, которым власть реально
принадлежит всегда — вне зависимости от процентов голосов, поданных за
те или иные партии.
Однако в Венесуэле, только в 1830 году и получившей настоящую
независимость, подобных политических традиций еще не было — они и в
Европе-то только начинали формироваться. Достаточно вспомнить о
количестве революций-переворотов во Франции того времени, — когда
республика сменяла монархию — и наоборот. Так что правящая
консервативная элита лишь к концу 17-летнего срока правления Паэса и его
партнера по «президентскому тандему» Сублетте осознала тот факт, что
чисто декоративные перестановки этих фигур в президентском кресле уже
перестали восприниматься «низами» в качестве реальной смены высшей
власти. А потому и стали вызывать усталость и раздражение, — несмотря на
формально оптимистические показатели экономического роста. Тем более
что не дремала либеральная оппозиция — ранее, в силу своей недостаточной
популярности, просто не имевшая шансов попасть во власть с ее приятными
«плюшками» хотя бы в качестве «коалиционных младших партнеров».
Соответственно, оппозиционная пропаганда подливала масла в огонь
протестных настроений, — внушая недовольным, что «вот уж при нас-то все
будет в шоколаде».
***
Можно заметить, что оппозиционные деятели
несколько перестарались, — получив в ходе президентской кампании 1846
года поддержку большинства избирателей, выраженную не только
заполненными в их пользу бюллетенями, — но и взятым в руки радикалами
оружием. Лидером восстания, вспыхнувшего в штате Карабобо (том самом, на
территории которого в 1821 году состоялась решающая битва армии
Боливара с испанцами) стали Франсиско Хосе Ранхель и бывший торговец
скотом Эсекиэль Самора, ставший вскоре вождем повстанцев. Число
последних быстро росло — за счет вливавшихся туда ремесленников,
крестьян, рабов.
Конечно, без сколь-нибудь внятной социальной (не говоря уже о
социалистической) программы это вроде бы народное восстание, даже в
случае временной победы, было обречено остаться «бунтом бессмысленным и
беспощадным». То есть обычным «переделом собственности» преимущественно в
пользу вожаков очередной «революции», — тем самым становящихся на те же
топ-места «пищевой цепочки», которые ранее занимали свергнутые народным
протестом «тираны и угнетатели». Чтобы, став угнетателями новыми, в
свою очередь быть свергнутыми «революцией» очередной — ведь сама система
угнетения большинства меньшинством в ходе таких псевдореволюций
практически не менялась.
А насчет «беспощадности» — так это тоже
отнюдь не только дань уважения автору цитированного афоризма —
Александру Сергеевичу Пушкину. В Венесуэле традиции именно что
беспощадных бунтов были развиты ну очень неплохо — еще со времен
победоносных походов «Аттилы степей», первого харизматичного вождя
льянеро Бовеса, ставшего «гробовщиком» первых венесуэльских республик.
Жертвами которых становились преимущественно богатенькие креолы, —
имущество которых после казни (часто очень изощренно-мучительной)
ковбои-льянеро делили между собой.
В силу этого очень скоро восстания Ранхеля-Саморы испугались даже те,
кто его собственно и спровоцировал — те самые оппозиционные либералы, за
исключением разве что самых радикальных из них, питавших иллюзии
относительно своей способности управлять стихией народного бунта. После
чего временно объединились с правящими консерваторами с целью избежать
установления в стране очень возможной новой гражданской войны и кровавой
анархии. Дошло до того, что войсками, подавлявшими восстание,
командовали прежние непримиримые враги еще с мятежей 1831 и 1835—37
годов — генералы Паэс и братья Монагасы. Объединенные усилия принесли
плоды — в ходе разгрома восстания Ранхель погиб в бою, а Самора был взят
в плен и вначале приговорен к смертной казни, которую позже заменили 10
годами тюрьмы. А на волне этого успеха один из Монагасов, старший брат
Хосе Тадео, как раз и выдвинул свою кандидатуру в президенты, — набрав
немалое количество голосов.
Хосе Паэс, кстати, свою кандидатуру в эту кампанию не выдвигал — хотя, в
принципе, мог бы, поскольку закончил свой второй президентский срок в
1843 году. Видимо понимая, что при общем росте «фрондерских» настроений в
стране лучше не пытаться их подавить в качестве главы исполнительной
власти, — но временно либо управлять этим процессом из тени, либо в этой
«тени» просто отсидеться. А его преемник и друг, Карлос Сублетте, не
мог идти на выборы повторно — два срока подряд запрещала Конституция.
***
И тогда фактический лидер консерваторов и
признанный кумир пастухов-льянеро решил расширить политическую базу
власти, — допустив туда представителей либералов, тем самым организовав
«широкую коалицию». Вот только, как выяснилось очень скоро, как
конкретная форма этой коалиции, так и ее персоналии, были выбраны очень
неудачно. То есть, конечно, если бы партнерами Паэса по переговорам были
такие же люди, как и он сам — преданные Конституции и верные данному
слову — проблем бы не возникло. Увы, подобные качества были, мягко
говоря, не самыми сильными сторонами «их превосходительств» Монагасов.
Создатель по-настоящему независимой Венесуэлы ведь предложил Хосе
Монагасу соглашение о сотрудничестве. Ведь он хоть и набрал немало
голосов, — но отнюдь не две трети, что гарантировало автоматическое
утверждение в качестве нового президента. В таких случаях, по
Конституции, нового главу государства должен был избирать Конгресс, — в
котором большинство было у консерваторов.
Нечто похожее произошло, например, спустя 123 года в Чили, когда в ходе
президентской кампании-1970 Сальвадор Альенде набрал хоть и наибольшее
число голосов, — но лишь относительное, около 36 процентов. Став
президентом лишь благодаря утверждению в Конгрессе, — где его
Социалистическую партию поддержали и христианские демократы. Но — лишь
после того, как политик, слывший «марксистом», пообещал не прибегать к
слишком уж радикальным шагам в ходе своего правления. Причем слово свое
сдержал — пусть это и в значительной мере помогло победе произошедшего
спустя 3 года знаменитого путча генерала Пиночета в сентябре 1973 года.
Сутью же соглашения 1847 года был договор о
том, что консерваторы помогают Монагасу стать президентом, — а он, в
свою очередь, обязуется проводить согласованную с ними политику. То есть
политическая модель действительно либерализуется (пусть и в рамках
централизованного государства) — с возникновением настоящей «системы
сдержек и противовесов» в лице парламентского большинства — и не
относящегося к нему главы исполнительной власти. Подобно тому, как,
например, президенты США нередко сталкивались с ситуацией, когда спустя 2
года после избрания большинство в Конгрессе получала оппозиционная их
партия. Да, в общем, подобные ситуации нередко случаются и во многих
других странах, в том числе и с сильной президентской властью — Франции,
например. И обычно заканчиваются максимум трениями между соперничающими
центрами власти, — но никак не «силовым» противостоянием, как это
произошло в Венесуэле.
Увы, как писал в своих мемуарах позднее сам Паэс: «Было великой
политической ошибкой полагать, что борьба генерала Монагаса против
закона и Конституции, возникшая из-за его амбиций, могла быть прекращена
с помощью удовлетворения этих амбиций». — Действительно, «сколько волка
(пардон — мятежника) ни корми — он все равно на диктатуру смотрит». В
общем, занявший свой пост усилиями прежде всего поддержавших его
консерваторов новоиспеченный президент не просто отказался от данных им
своих обязательств, — но, для верности, еще и просто фактически
ликвидировал давшую ему «мандат» законодательную власть.
Вполне себе дееспособную, кстати, — в отличие от Учредительного Собрания
1918 года, распущенного Советской Властью лишь после того, как оно,
после ухода с заседаний фракций большевиков и «левых эсеров», потеряло
кворум — и соответственно минимальную легитимность в принятии решений.
Причем в Венесуэле это происходило максимально жестоким способом, —
когда 24 января 1848 года толпа сторонников Монагаса ворвалась в здание
Национального конгресса, убила пять парламентариев, ранила множество
других и, собрав под угрозой оружия новое «народное» собрание, подчинила
законодательную власть в стране воле диктатора.
***
Дальнейшие события в изложении не самых
глубоких источников нередко именуют «мятежом Паэса». Основываясь на
чисто формальной логике — согласно которой этот политик, в 1848 году не
занимавший никаких официальных постов, выступил против якобы «законного
президента», намереваясь его свергнуть. Хотя о какой законности лица,
совершившего банальное уголовное преступление, убийство пяти народных
избранников с блокированием работы законодательного органа своей страны,
может идти речь в данном случае? И наоборот, в Уголовных Кодексах,
наверное, едва ли не всех стран содержатся положения насчет «крайней
необходимости», — согласно которым не считается преступлением формальное
нарушение закона, если оно было произведено для предотвращения еще
большего злодеяния. Например, — когда простой гражданин, пытаясь
задержать вооруженного убийцу, был вынужден сам отправить его на тот
свет.
Впрочем, Паэс как раз пытался сделать все, чтобы восстановить демократию
в стране по возможности бескровным путем. Для начала написав 31 января
1848 года Монагасу письмо с призывом соблюдать Конституцию 1830 г.,
вывести войска из столицы и назначить свободные выборы в национальное
собрание — и лишь в случае отказа предупреждая о начале военных действий
против узурпатора власти. Последний, впрочем, это обращение
прогнозируемо проигнорировал. И лишь тогда Хосе Паэс 4 февраля обратился
к народу Венесуэлы с воззванием:
«Возвысьте свои голоса
против тирании и приготовьтесь сражаться с ней всеми силами… Сограждане!
Социальный договор расторгнут, люди оказались отторгнуты от своих прав.
В восстановление этих прав отдельные департаменты обратились ко мне с
предложением организовать армию, чтобы предотвратить посягательства на
Республику, восстановить Конституцию и свершить законное наказание
преступного Магистрата. Я принял на себя эту благородную и деликатную
миссию, и я рад провозгласить вам, что я снова беру в руки оружие! Я
беру свою пику, чтобы положить ее только после того, как враги моей
страны будут разгромлены, а Конституция 1830 года восторжествует…
Сограждане! Полагаясь на защиту Божественного Провидения, которое всегда
было с нами, я решил спасти мою страну. Она будет свободной и, хотя я
могу пасть в битве, я буду покоиться с миром в моей могиле».
***
Тем не менее основатель независимой
Венесуэлы до последнего медлил с началом наступления. Уж очень ему не
хотелось начинать полноценную гражданскую войну. А сценарий подавления
мятежа 1831-го и даже посерьезнее: 1835—37 годов, — на который
рассчитывал старый генерал, — явно срывался. Увы, сложно «дважды войти в
одну и ту же реку». Имея за плечами уже не только славу победителя
испанцев и колумбийцев, пытавшихся подчинить себе «Маленькую Венецию», —
но уже и бремя долгих лет при власти, которая, по определению, не может
всех устраивать — иначе кто бы вообще голосовал тогда за оппозицию,
перемены?
Конечно, сторонников и среди верных «ковбоев»-льянеро, и просто среди
сторонников демократии как таковой, не приемлющих диктаторские методы
Монагаса, у Паэса хватало. Но и новоиспеченный «Пиночет» тоже успел
расставить на все мало-мальски значимые посты своих сторонников по
принципу личной преданности, наобещать военным и чиновникам «златые
горы» в случае поддержки своей власти — и т.п. В народе же все еще
доминировали либерально-оппозиционные настроения с желанием перемен, — а
в истинной сути этих перемен успели разобраться далеко не все.
Так что Паэс медлил, ожидая увеличения социальной базы сторонников
попранной Конституции — и соответственно снижения поддержки тех, кто ее
нарушил. С другой стороны, оборот «в ходе борьбы с правительственной
армией силы Паэса потерпели поражение» явно упрощен до неприличия. Да,
формально это так, — но произошло это лишь благодаря тому, что Монагас
вероломно обманул лидера сопротивления, согласившись встретиться с ним
для переговоров, — а вместо этого просто-напросто арестовав асвоего
противника!
Правда, надо отдать должное обер-путчисту, — казнить его не решился, а
лишь заточил в тюрьму, позже отправив в изгнание. Впрочем, думается,
поступил он так отнюдь не из-за несвойственного ему гуманизма, — но лишь
продолжил установленную тем же Паэсом в отношении его самого, в 1831 и
1836 гг., традиции избегать казни «первых лиц» в стане врагов. А вдруг
удача опять повернется стороной, а созданный опасный прецедент будет
использован против тебя самого? Так что тюрьма-изгнание будет как-то
поспокойнее, чем показательная казнь. Хотя ж, кстати, самих Монагасов
Паэс не то что не изгонял в эмиграцию, — но даже все имущество и влияние
оставил в обмен на обещание отказа от дальнейших мятежных
поползновений…
Так в Венесуэле в 1848 году после «золотого десятилетия»
1837—47 гг. установилась 10-летняя диктатура братьев Монагасов,
получившая в истории название «Монагато». К появлению которой
оппозиционные консерваторам либералы приложили все усилия, — хотя
результат им понравился и не очень. Но об этом — уже в продолжении
нашего цикла…