Начало здесь.
Любовь
Дождь пошёл внезапно, да с такой силой, будто кто-то наверху опрокинул огромную кадку с водой. Вроде пять минут назад сияла на небе полная луна, и множество звёзд подмигивало в такт музыке, а глядь – и хлещет уже вовсю и конца-края этому не видать. Вмиг опустело плясовище, разбежались и стар и млад, только Иннокентий замешкался, пытаясь укрыть полами пиджака драгоценную гармошку. Да Малаша никуда не делась, стояла под раскидистым дубом и наблюдала за тщетными Кешкиными усилиями. Наконец не выдержала, выскочила под дождь, ухватила парня за руку и обратно в укрытие. А тот уже и рубаху снял, тоже на гармонь набросил. Положил своё сокровище в сухое место, а на самого капли с дубовых листьев стекают.
— Шальной? — Малаша скинула с себя шушун из поскони, набросила гармонисту на плечи. — Остынешь ведь, захвораешь!
Тот посмотрел с интересом, будто впервые увидел. Скользнул взглядом по мокрым волосам, по батисту прилипшему к телу, усмехнулся.
— Сама смотри не захворай, — буркнул, не отрывая глаз от груди. — Видно же, что озябла, — вернул одёжу на плечи хозяйки, запахнул плотнее. — Эх ты, сама, что былинка, а туда же.
Девушка опустила голову, в намерении скрыть зардевшиеся щеки. Она так и не поняла, от чего её в жар бросило. Набухшие ли от холода соски, на которые без стеснения пялился Иннокентий или сам он, бывший так близко, что ощущалось горячее дыхание. Или руки его, заботливо запахнувшие на ней шушун.
Прекратился ливень так же внезапно, как и начался, будто подчиняясь чьей-то незримой воле. Луна снова осветила околицу, замигали весело звёзды. Вот только прежнее тепло не вернулось, холодный северяк пронизывал до костей сквозь мокрую одёжку. Первой в себя пришла Малаша, вывернулась из рук Иннокентия, отступила на шаг.
— Идём! — скомандовала парню. — Светает скоро!
На развилке, где предстояло им разминуться, услышала Малаша за своей спиной звук шагов. Обернулась резко, уперла руки в бока.
— Ты чего за мной увязался? — строго так спрашивает, а у самой сердце из груди едва не выпрыгивает. — Дуй до своей избы, нечего тут!..
— Я ж проводить только, — опешил от неожиданности Кешка. — Вдруг обидит кто.
— Кто меня обидеть может? — Малаша искренне удивилась. — Добрые люди спят уж, а недобрых у нас отродясь не было, — подумала секунду и разрешила великодушно. — Хотя иди, коли хочешь, дорога не куплена.
А потом они встречали рассвет, сидя бок о бок на крутом обрыве над узкой, но глубокой Сизовкой. Кешка оказался обычным парнем, открытым и добрым, и таким был он Малаше ещё более по сердцу. Её любовь крепла, и в душе Иннокентия росло с каждой минутой чувство ответное. Правда стоило ему взять в руки гармонь, тронуть кнопки да растянуть слегка, как взгляд его становился задумчивым и отрешённым и устремлялся ненадолго в какое-то неведомое запределье.
Смотрела и Нелла из-за реки на Иннокентия. Долго, внимательно, будто сомневаясь. Тот ли это парень, что забрал с собой её сердце, не он ли это. Вроде как другое лицо. И кудри темнее, и глаза не такие ясные, как у сокола её долгожданного. А всё ж есть схожесть, хоть и глазу едва видимая, но нутром ощутимая крайне.
А лишь коснулись пальцы кнопок гармошки, да звук долетел до другого берега, тут Нелла и уверилась - он это, как есть он.
Свадьба
Венчание назначили на осень. Позднюю, когда окрепнут и окончательно установятся морозы и скотинка лишняя будет прибрана. И хоть оставалось до ноября ещё целых три месяца, Липовка к гулянью готовилась. Особенно готовилось семейство Малаши, это ж какое событие, "Подмен" замуж берут. Радость ведь нечаянная да немыслимая. Так думала бабка Матрёна, для которой сватовство Иннокентия стало большим сюрпризом. Она-то искренне считала, что оставаться её внучке в девках до скончания века, разве кто позариться на такую худосочную. Дитё ведь, а не баба.
А Малаша цвела. Нет, конечно в теле она не прибавила, просто появилось в её улыбке, взгляде, походке что-то такое, что сразу определяло не юную деву, но женщину, счастливую и любимую. Светилась Малашка изнутри каким-то особым, теплым светом, особенно когда подгоняла под свою фигуру пахнущее нафталином и полынью маменькино подвенечное платье, выуженное со дна огромного сундука. Или когда поверяла родительнице на ухо что-то потаённое. И когда, выглянув в окно, примечала фигуру Кеши, переминающегося в нетерпении с ноги на ногу. Прыгала тогда в тятины, огромного размера, пимы с калошами, хватала в охапку полушубок с шалью и неслась сломя голову навстречу милому дружку.
Тем радостней были такие встречи, что случались они в последнее время нечасто. В отличии от семьи невесты, Кешкины родные никакой особой заботы о нём не проявляли. Матушка больная была, с постели не вставала, а отец с дедом и братом Ильёй, всё больше по чужим свадьбам на скрипках играли, веселили народ за небольшую плату. Так что Кешкина свадьба их не занимала ни на полушку. Жила в доме ещё Маня, жена Ильи. Женщина добрая, только ей и слова молвить не положено было. Уход за свекровью, стряпня, да со скотиной управа – вот все её полномочия.
Кешка зарабатывал на свадьбу сам. Благо Иван, крёстный, брат матушки, что в соседнем поселке за рекой жил, взял к себе в бригаду на лесозаготовки. Там же, у Ивана, Иннокентий и обитал неделями. И лишь раз в семь, а то и в десять дней удавалось ему вырваться в Липовку. Путь-то неблизкий, в обход болотины. Это потом, как река станет, да топи хотя бы по краю льдом покроются, тогда проще будет и намного быстрее. И даст бог, чаще получится к молодой жёнушке наведываться. Потому как и после свадьбы Иннокентий решил в бригаде остаться. Семья ж, дети пойдут малые, копеечка лишней не будет.
Гармонь свою Кешка забросил. Не в прямом смысле конечно, просто играть на ней у парня времени не было. Но в село за реку брал. И когда отправлялся с невестой повидаться, тоже с собой прихватывал. Чувствовал Иннокентий какую-то внутреннюю связь с инструментом, необъяснимую, но сильную. Может в том и причина, что не хотел Андрон, пока ещё был в разуме, чтоб правнук её брал. А Кешку гармонь манила. Так манила, что удержу не было, еле дождался, когда прадед дух испустит. Думал, тяжко ему дастся та наука, но стоило лишь взять инструмент в руки, как пальцы сами побежали по кнопкам и зазвучала музыка, от которой внутри холодело.
В то утро, по пути в Липовку Кешка притомился. Снегу за ночь нападало по самый пах и шагать было убродно. Присел на поваленное дерево, чтобы перевести дух, гармонь на колени поставил, облокотился об неё... И так вдруг захотелось сыграть, душой отдохнуть, что аж в пальцах засвербило. Не смог удержаться, растянул меха. А там уж остановиться никакой мочи не было. Несколько часов кряду играл Кеша, пока с еловой лапы за шиворот комок снега не упал. Опомнился, огляделся, а уж смеркаться стало. Неужели назад вертаться? Не повидав Малашу? Ну нет, это ему совсем не по нутру, к тому же невеста ждёт, тревожится. А, была не была, река уже несколько дней как встала, а значит и край болотины подо льдом, можно попробовать срезать.
Эпилог
Весна тем годом выдалась дружная. Как начало солнце припекать, да как побежали ручьи непрерывным потоком в Сизовку, переполняя её водой. Вскрылась река, треснул лёд, наполняя округу громыханием, побежали глыбы вниз по течению, обгоняя друг друга, наползая друг на друга и давя друг друга. Жуткое и в тоже же время увлекательное, завораживающее зрелище, от которого невозможно оторвать взгляда.
Почитай вся деревня собралась на обрыве, наблюдая безудержную мощь природы, силу воды, вырвавшейся на свободу после ледяного плена.
Стояла на берегу, чуть поодаль от толпы, и Малаша. Хрупкая, словно былинка, совсем ещё юная по возрасту, но с глазами, полными такой невыносимой тоски и отчаяния, что люди старались по-возможности в них не смотреть.
Она всё ещё ждала. Ждала осенью, зимой, теперь вот настал черёд весны. И лето она тоже будет ждать, это Малаша точно знала. Будет ждать, пока не перестанет доноситься из-за реки, со стороны болота, голос гармони. Совершенно не слышимый никем, но отчётливо ощутимый ею. Её душой и её сердцем, которые каждый раз при этих звуках разрывались на множество маленьких, болезненных частей.