Малаша
Как он играл! Искусно, умело, словно не руки растягивали меха гармошки, и не пальцы бегали по кнопкам, а сам инструмент жил с Иннокентием одной жизнью, был с ним единым целым. Музыка то пронзала насквозь душу, выворачивая её наизнанку, и тогда замолкали даже парни, а девчата шмыгали носами и утирали слёзы уголочком платка. А то взрывала воздух быстрым темпом и ноги сами начинали выстукивать ритм. И пускались в пляс и молодежь и те, кто постарше, не зная удержу. И плясали, пока не выбивались из сил или пока не прерывалась музыка.
Лишь Малаша не танцевала никогда. Да и с кем ей было танцевать, парни на неё совсем внимания не обращали. И причина тому была очень даже объяснимая.
Несмотря, что исполнилось Малашке на Троицу целых семнадцать годков, ростом она едва доходила до плеч большинства своих однолеток. А иным, особо рослым, и до груди не дотягивала. К тому же тощей была, словно вволю не кормлена, ножки, будто жёрдочки и грудь едва обозначаться начала.
— И в кого только пошла такая, — вздыхала горестно бабка Матрёна и кивала на младшую Малашину сестру. — Вон Полька, глянь, на три года почитай моложе, а всё при ней. А эта... подмен, он подмен и есть."
С лёгкой бабкиной руки так Малашку и начали называть, "Подмен". Сначала в семье, а после и всё село подхватило. Она уж и не обижалась, привыкла. К тому ж маменька Малашу твёрдо убедила, что расцветёт она однажды так, все девки обзавидуются, а парни рты пооткрывают. Надо только подождать чуточку.
Маменьке Малаша верила. Как можно не верить родному, любящему тебя человеку. Только вот ждать не хотела. Особенно когда слушала переливы Кешкиной гармони, да самого его глазами пожирала. И непонятно было, что завораживало более: парень ли, или музыка, от которой замирало сердце.
Кешка
Играть на гармошке Иннокентия никто не обучал, некому было. Хотя и отец, и дед, и даже Кешкин брат старший хорошо владели скрипкой, а вот гармонистов в семье с некоторых пор не водилось. Как испустил дух столетний прадед Андрон, инструмент которого и достался по наследству Иннокентию, не было их ни в Липовке, ни в ближайшей округе. Каким образом парень постиг эту науку, так и осталось для всех загадкой, поговаривали даже, что не обошлось тут без нечистой силы. Как бы то ни было, но такой проникновенной игры не слыхивал никто и никогда, даже самые древние старожилы.
Гармонист на селе - фигура для девчат особливо манкая. Только и слухи в таких местах быстро расходятся, потому девки с Кешкой хороводиться опасались. Кто его знает, вдруг разговоры о нечисти не на пустом месте, к тому же нательного креста парень по какой-то причине не носил.
И только Малашке до всего этого дела не было. Ведь ко всему прочему, ещё и внешностью Кешку бог не обидел. Высок, широкоплеч, тёмные кудри кольцами. И лицо до того красивое, ангельское и мужественное одновременно. А улыбнется, так и душу дьяволу продать можно.
Правда улыбался Иннокентий редко, а Малашу так и вовсе не замечал. Да он вообще ни на кого не смотрел, особенно когда перебирал пальцами кнопки гармони. Был его взгляд в такие моменты устремлён в какую-то даль далёкую, туда, где стоят стеной леса непроходимые, да источают зловоние топи бездонные. Будто внимал Кешка какому-то зову, улавливаемому лишь им одним. Зову чащи, голосу гнилых болот.
А гармонь в эти минуты пела так задушевно, так чувственно-пронзительно, что разрывало на части сердце и терзало душу любого, кто её слышал.
Боль-тоску гармониста ощущала Малашка, словно свою собственную. И так хотелось ей скинуть наземь гармонь проклятую, прижать к себе голову непутёвую и гладить, гладить ладошкой по непослушным кудрям, словно дитя малое. Успокоить парню душу растревоженную, а потом подарить любовь, какой он не знал никогда и знать не будет.
Нелла
И никто даже ни подумать, ни представить не мог, что от Кешкиной музыки душа не только лишь у людей заходится.
Что там, куда устремлён его взгляд, за вековыми соснами у бездонной трясины, слушает страдания гармони существо, не принадлежащее к миру человеческому. Болотница, нечисть, казалось бы, души не имеющая, но в груди у которой, тем не менее, что-то замирает от этой музыки и даже дыхание прерывается.
"Нелла, Нелла, — шуршал болотный рогоз, — не слушай, пропадёшь."
"Нелла, Нелла, — пищали болотные огоньки, прыгая вокруг кочки, — забудь, забудь."
А она не могла. Не могла перестать слушать и не могла забыть. Да и разве смог бы кто забыть эти тёмно-русые шёлковые кудри и глаза цвета неба в летний солнечный день.
Хотя всё она прекрасно понимает, не первую сотню лет живёт на этом болоте. И тогда, почти век назад, тоже отчасти понимала, что это их первая и последняя встреча. И всё же помогла парню, хотя и была возможность утянуть за собой в бездну, как только он ступил на чарусу. Но что-то остановило тогда Неллу. Нет, не жалость конечно, жалости болотницы не знают. Просто взгляд его проник в самое нутро и разлился там чем-то сладостно-щемящим, доселе неведомым. И сказала тогда Нелла и слово заветное, и порошок дала из болотных трав, которыми следовало гармонь натереть. А всего-то лишь за один поцелуй и обещание вернуться. Хотя знала, что не сбудется ничего.
Но с тех самых пор, как только стаивал на болотах лёд, каждый вечер появлялась на поверхности прекрасная болотница, усаживалась на ещё холодную кочку, поджав под себя перепончатые ступни, и ждала. Когда запоёт та самая, заговорённая ею, гармонь. И когда наконец прервётся её пение и появится у топей русоволосый парень с голубыми, как небо, глазами, чтобы остаться здесь навсегда.
Но ничего не менялось год от года, гармонь пела, и пела все так же пронзительно, а тот, которого так жаждала увидеть болотная дева, не появлялся. Она не понимала, сколько с тех пор прошло времени, не ощущала его по причине своей бессмертности. И всё же знала, что век людской ограничен. А потому забеспокоилась, когда в какой-то период не услышала голоса гармони. Так Нелла встревожилась, что собралась бежать до деревни, только не дали ей этого сделать другие духи болотные. И оно к лучшему, потому что дойти ей на своих "гусиных лапах" не было абсолютно никакой возможности. А потом гармонь запела вновь, только теперь ещё более волнующе, разрывая на части душу, которой у болотницы нет и быть не может.
* * *
Продолжение здесь.