— Твоя мать позвонила моему начальнику и потребовала, чтобы мне сократили часы работы, потому что я, как она выразилась, «плохо ухаживаю за мужем»! Ты вообще понимаешь, что она меня опозорила и чуть не лишила карьеры?! Ты дал ей номер моего директора?! Ты хочешь, чтобы я сидела дома и варила тебе борщи, как она хочет?! — орала жена, вернувшись из офиса в слезах, но это были не слезы жалости к себе, а капли чистой, дистиллированной ярости.
Екатерина с размаху швырнула кожаную сумку на пол. Тяжелый портфель, набитый документами и ноутбуком, с глухим стуком приземлился на паркет, едва не задев ноги Алексея. Тот сидел на диване в растянутых спортивных штанах, лениво переключая каналы телевизора, и при виде ворвавшейся фурии лишь поморщился, словно от назойливой мухи. В воздухе квартиры пахло застоявшимся духом лени и разогретым в микроволновке полуфабрикатом.
— Кать, ну чего ты орешь с порога? Голова же болит, — протянул он, не отрывая взгляда от экрана, где мелькали кадры какого-то боевика. — Мама просто позвонила узнать, почему ты постоянно задерживаешься. Она волнуется за наш быт. У нас, между прочим, в холодильнике ничего нет. Я третий день пельмени жру, у меня уже изжога.
Екатерина замерла, расстегивая пальто. Её пальцы дрожали, пуговицы не поддавались, и она с силой дернула ткань, едва не вырвав их с мясом. Она смотрела на мужа и видела перед собой не партнера, с которым прожила пять лет, а какое-то инородное, аморфное тело, полностью лишенное эмпатии.
— Изжога у тебя? — переспросила она пугающе тихо, шагнув в комнату прямо в уличной обуви, оставляя грязные следы на светлом ковре. — А у меня, Леша, сегодня был совет директоров. Мы утверждали бюджет на следующий год. Там сидели инвесторы, генеральный, начальники департаментов. Двенадцать человек. И знаешь, что произошло в разгар моей презентации?
Алексей наконец соизволил повернуть голову. На его лице читалось скучающее раздражение.
— Ну что? Позвонила мама. И что такого? Она женщина старой закалки, прямая. Зато она за семью горой.
— Она позвонила Петрову, Леша! — голос Екатерины сорвался на визг, но она тут же взяла себя в руки, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Моему генеральному директору. И поскольку он ждал важный звонок из министерства, он ответил по громкой связи. На весь конференц-зал. Ты представляешь эту картину? Я стою у доски с графиками, а из динамика на столе разносится голос твоей матери.
Екатерина подошла к журнальному столику, схватила пульт и выключила телевизор. Алексей недовольно цокнул языком, но промолчал.
— Она орала, Леша. Орала так, что микрофон фонил. «Вы там совсем девку загоняли! У неё мужик дома некормленый, желудком мается, а вы её в офисе маринуете до ночи! Что это за работа такая, где бабе некогда котлет накрутить? Отпускайте её немедленно, у Лешеньки гастрит обострился!» — Екатерина пародировала интонации свекрови с пугающей точностью, и от этого становилось еще гаже. — Весь зал лежал, Леша. Инвесторы давились смехом. Петров, этот старый циник, специально не отключал её минуту, давал ей выговориться. Он спросил: «А меню на неделю нам тоже утвердить, Зинаида Викторовна?».
Алексей хмыкнул. Уголок его рта дернулся в полуулыбке.
— Ну, Петров твой мужик с юмором, значит. А мама дело говорит. Ты реально, Кать, живешь на работе. Я женился, чтобы дома уют был, а не чтобы спать с бизнес-планом. Мать права — ты о своих бабских обязанностях совсем забыла.
Екатерина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не от слабости, а от чудовищного осознания: он не просто не понимает масштаба катастрофы, он согласен с этим цирком.
— Я зарабатываю в три раза больше тебя, Алексей, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Я плачу ипотеку за эту квартиру, где ты лежишь на диване. Я оплачиваю твою страховку, твои кредиты на машину, твой бензин. И ты смеешь говорить мне про «бабские обязанности»? Ты дал ей номер моего шефа. Ты сознательно подставил меня под удар. Зачем? Чтобы унизить? Чтобы меня уволили, и я села тебе на шею, которой у тебя нет?
— Чтобы ты вспомнила, что ты замужем! — рявкнул вдруг Алексей, вскакивая с дивана. Его лицо пошло красными пятнами. — Да, я дал номер! Потому что меня достало жрать бутерброды! Мать приехала, посмотрела на этот свинарник, открыла пустой холодильник и сказала: «Я решу вопрос». И решила! Молодец она! А тебе, вместо того чтобы на меня орать, стыдно должно быть. Мужик в доме голодный, а она карьерой трясет!
— Стыдно? — Екатерина горько усмехнулась, сбрасывая пальто прямо на кресло. — Мне было стыдно там, в офисе, когда Петров спросил, не нужно ли мне выделить перерыв на грудное вскармливание мужа. А сейчас мне не стыдно. Сейчас мне брезгливо.
Она прошла на кухню, на ходу расстегивая блузку, которая душила её, как удавка. Алексей поплелся за ней, чувствуя, что перегнул палку, но, как и всегда, будучи уверенным в своей правоте.
— Ой, да ладно тебе драматизировать, — бубнил он ей в спину. — Посмеялись и забыли. Зато теперь тебя раньше отпускать будут, бояться связываться. Мама — она такая, танк. Пробивная. Тебе бы у неё поучиться, как свои интересы отстаивать, а не прогибаться под начальство.
Екатерина налила себе воды из графина. Стакан звякнул о зубы. Она пила жадно, большими глотками, пытаясь смыть горечь предательства.
— Ты не понимаешь, — сказала она, поставив стакан на стол с такой силой, что, казалось, стекло треснет. — Это не забота, Леша. Это диверсия. Она сделала из меня посмешище. Профессионала с десятилетним стажем превратили в тупую курицу, за которой нужен присмотр свекрови. И ты, мой муж, мой самый близкий человек, подал ей патроны.
— Я просто хотел домашней еды! — взвизгнул Алексей, и в его голосе прорезались капризные, детские нотки. — Что в этом криминального?
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Екатерина замерла. У неё был только один комплект ключей, второй был у мужа.
— Ты дал ей ключи? — спросила она шепотом, но в тишине кухни это прозвучало как приговор.
— Ну да, — Алексей пожал плечами, отводя взгляд. — Она же приехала с продуктами. Тяжело же таскать.
Дверь распахнулась, и в коридор, как ледокол, вплыла Зинаида Викторовна. Она была нагружена пакетами и кастрюлями так, словно собралась кормить роту солдат перед наступлением.
— Лешенька, сынок, принимай скорее, руки отваливаются! — пророкотала Зинаида Викторовна, с грохотом опуская на пол необъятную клетчатую сумку, из тех, с которыми в девяностые челноки штурмовали польские границы. — Я тут вам и первое, и второе, и компот в банке. А то исхудал совсем, смотреть больно, одни скулы остались.
Она даже не разулась. Прямо в растоптанных осенних ботинках, оставляя на светлом ламинате грязные, мокрые разводы, свекровь двинулась вглубь квартиры. От неё исходила такая мощная волна уверенности в собственной правоте, что Екатерина невольно отступила к стене, пропуская этот танк в юбке. Воздух в прихожей мгновенно сгустился: запах жареного лука, старого прогорклого масла и дешевых духов «Красная Москва» забил легкие, вытесняя привычный аромат кондиционера и дорогого парфюма.
Алексей, забыв про свой «больной желудок», подскочил к матери с резвостью голодного щенка. Он схватил сумку, заглянул внутрь и блаженно втянул носом воздух.
— Мам, это беляши? — спросил он, и в его голосе прозвучало такое неподдельное счастье, какого Екатерина не слышала уже года два. — С мясом?
— С мясом, Лешенька, с мясом. Не с травой же, которой тебя тут кормят, — Зинаида Викторовна бросила на невестку быстрый, колючий взгляд, в котором читалось нескрываемое торжество. — Ну, чего встали? Марш на кухню. Будем восстанавливать силы кормильца. А ты, Катерина, пальто сними. Или так и будешь стоять памятником собственной бесхозяйственности?
Екатерина медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Ей хотелось схватить эту сумку и вышвырнуть её в окно вместе с беляшами, но она понимала: сейчас любой эмоциональный всплеск будет воспринят как истерика слабой женщины. Она молча повесила пальто и прошла на кухню, которая до этого момента была её личным, стерильным пространством.
Там уже вовсю хозяйничала свекровь. Она бесцеремонно сдвинула на край стола ноутбук Екатерины, на котором та иногда работала по утрам, и начала выгружать свои сокровища. Пластиковые контейнеры, мутные банки с соленьями, завернутая в промасленную бумагу курица-гриль. Жирные пятна уже начали расплываться по белоснежной скатерти, которую Катя привезла из командировки в Прованс.
— Зинаида Викторовна, — начала Екатерина, стараясь говорить твердо, хотя голос предательски сел. — Я хочу вернуться к теме вашего звонка. Вы понимаете, что нарушили субординацию? Вы позвонили генеральному директору крупного холдинга. Вы выставили меня, ведущего специалиста, недееспособной идиоткой, за которой нужен надзор.
Свекровь даже не обернулась. Она деловито развязывала полиэтиленовый пакет с квашеной капустой, рассол из которого капал прямо на стол.
— Я выставила тебя бабой, у которой муж голодный, — отрезала она, облизнув палец. — И правильно сделала. Петров твой — мужик понятливый. Мы с ним душевно поговорили, пока вы там своими бумажками шуршали. Он, кстати, согласился. Сказал: «Зинаида Викторовна, перегибы на местах устраним». Так что скажи спасибо, что я за тебя твою же работу сделала. Теперь будешь приходить в шесть, как все нормальные люди, и вставать к плите.
Алексей уже сидел за столом, запихивая в рот огромный, лоснящийся от жира беляш. По его подбородку тек сок, но он этого не замечал. Он ел так жадно, словно только что вернулся из голодного края, а не жил в квартире, где холодильник был забит стейками из мраморной говядины и свежими овощами.
— Леша, ты слышишь, что она говорит? — Екатерина повернулась к мужу. — Она обсудила с моим боссом мой график. Без меня. И ты сидишь и жуешь?
— Ммм, вкусно, — прочавкал Алексей с набитым ртом, игнорируя суть вопроса. — Кать, ну реально, попробуй. Мама тесто сама ставила. Это тебе не твои суши из доставки.
— Вот именно! — подхватила Зинаида, грохнув на стол кастрюлю с супом. — Суши, роллы, пицца... Тьфу! Отрава! Я заглянула в ваш холодильник, пока Леша дверь открывал. Срамота! Йогурты обезжиренные, руккола какая-то вялая, молоко растительное. Ты мужика растительным молоком кормишь? Ты его в кого превратить хочешь? В козла травоядного?
Она рывком распахнула дверцу холодильника, словно проводя обыск.
— Вот это что? — она вытащила упаковку с дорогим французским сыром. — Плесень! За деньги плесень покупают! Выкинуть немедленно, пока не потравились!
Свекровь демонстративно швырнула сыр в мусорное ведро под раковиной. Екатерина дернулась было, чтобы остановить её, но наткнулась на тяжелый, свинцовый взгляд Алексея.
— Не лезь, Кать, — буркнул он, вытирая руки о свои штаны. — Мама дело говорит. Я этот сыр терпеть не могу, он носками воняет. Я давно хотел сказать, да ты всё: «деликатес, деликатес». А я картошки хочу. Жареной. С луком.
— Вот! Слышишь? — торжествующе воскликнула Зинаида. — Устами младенца глаголет истина. Ты, Катерина, заигралась в свою бизнес-вумен. Забыла главное предназначение. Но ничего, я теперь тут часто бывать буду. Контроль налажу. Лешенька мне ключи не просто так дал. Мы с ним еще неделю назад договорились.
Екатерина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Слова свекрови ударили больнее, чем пощечина.
— Неделю назад? — переспросила она, глядя на мужа. — То есть вы это планировали? Пока я закрывала квартальный отчет, пока я ночами сидела над презентациями, чтобы мы могли полететь в отпуск на Мальдивы, вы за моей спиной обсуждали план захвата моей кухни?
— Не захвата, а спасения! — поправила Зинаида, доставая из сумки огромную банку с майонезом. — Леша мне звонил, чуть не плакал. Говорит: «Мам, я домой идти не хочу. Там холодно, там Катя опять с телефоном в обнимку, про индексы свои талдычит. А мне тепла хочется». Вот я и приехала. Тепла дать.
Алексей опустил глаза в тарелку, но жевать не перестал. Он выглядел как нашкодивший школьник, который спрятался за широкую юбку матери и теперь чувствует свою полную безнаказанность.
— Значит, тепла... — медленно произнесла Екатерина. — А то, что я работаю по двенадцать часов, чтобы обеспечить нам уровень жизни, это не тепло? Это, по-твоему, блажь? Леша, ты ведь сам просил новую машину. Ты сам хотел в тот дорогой фитнес-клуб. Откуда, по-твоему, берутся на это деньги? Из воздуха?
— Деньги мужик должен зарабатывать! — отрезала Зинаида, начиная нарезать хлеб толстыми, кривыми ломтями прямо на скатерти, не ища доску. Крошки сыпались на пол, на одежду, на стол. — А если баба зарабатывает больше, значит, она мужика подавляет. Унижает его мужское достоинство. Вот Лешенька и страдает. У него душа болит, а ты ему — деньги.
— У него не душа болит, а лень его заела! — не выдержала Екатерина. — Он полгода сидит на должности менеджера среднего звена и даже не пытается расти, потому что ему удобно! Удобно, что я решаю все вопросы!
— Не смей повышать голос на сына при матери! — рявкнула Зинаида, грохнув ножом по столу. Лезвие звякнуло о фарфор сахарницы. — Ишь, разошлась! Начальница! В кабинете своем командовать будешь, а тут — кухня. Женское место. Смирение тут нужно, а не гонор. Садись жрать, пока не остыло. Я там рассольник сварила, на почечках. Густой, ложка стоит. А то кожа да кости, смотреть противно. И на тебя, и на него.
Она плюхнула перед Екатериной тарелку с сероватой жижей, в которой плавали куски соленых огурцов и огромные круги жира. Запах вареных почек ударил в нос, вызвав рвотный рефлекс.
— Ешь, — приказала свекровь. — А то Петрову позвоню, скажу, что ты еще и свекровь не уважаешь. Он мужик строгий, он быстро тебе мозги вправит.
Алексей хихикнул. Гнусно, мелко хихикнул, глядя на побледневшую жену.
— Да ладно, Кать, поешь. Реально вкусно. Мама старалась.
В этот момент Екатерина поняла: они не остановятся. Это не просто визит вежливости. Это оккупация. И её муж не в заложниках — он коллаборационист, который с радостью сдал крепость врагу за кастрюлю рассольника.
— Ешь, кому говорю! — Зинаида Викторовна пододвинула тарелку с рассольником так резко, что густая жижа выплеснулась через край, оставив на белоснежной скатерти безобразное желто-серое пятно. — Почки — это первый сорт. Для женского здоровья полезно. А то сидишь, бледная, как моль в обмороке. Мужику здоровая баба нужна, кровь с молоком, а не офисная вобла.
Екатерина смотрела в тарелку, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Запах вареных субпродуктов смешивался с ароматом дешевого майонеза и душным парфюмом свекрови, создавая невыносимую какофонию, от которой кружилась голова. Но страшнее запаха был звук. Чавканье. Алексей, её Леша, который еще вчера умел пользоваться ножом и вилкой, сейчас хлебал суп, низко склонившись над тарелкой, и издавал звуки, достойные свинарника.
— Я не буду это есть, — тихо, но твердо произнесла она, отодвигая тарелку кончиком пальца, словно это была дохлая крыса. — И я жду объяснений. Что именно вы сказали Петрову? Вы упомянули «женские обязанности», но я видела его лицо на видеосвязи. Он смотрел на меня не просто с насмешкой, а с жалостью. Что вы ему наплели?
Зинаида Викторовна опустила половник обратно в кастрюлю, выпрямилась и вытерла руки о свой необъятный передник, который она привезла с собой. На её лице расплылась довольная, хитрая улыбка человека, провернувшего удачную сделку на рынке.
— А то и сказала, что положено, — заявила она, уперев руки в бока. — Сказала, что у невестки проблемы по женской части. Что врачи запретили перенапрягаться, нервничать и сидеть допоздна. Что мы планируем наследника, а ты, дуреха, своим трудоголизмом всё портишь. Попросила перевести тебя на легкий труд. В архив там, или бумажки перекладывать, где ответственности поменьше.
В кухне повисла не тишина, а вакуум. Воздух словно выкачали. Екатерина почувствовала, как кровь отливает от лица. Легкий труд. Беременность. Проблемы по женской части. В мире большого бизнеса, где она зубами выгрызала себе репутацию «железной леди», это был не просто позор. Это была профессиональная эвтаназия.
— Вы... вы сказали ему, что я больна? Что я планирую декрет? — голос Екатерины дрогнул, но не от слез, а от чудовищного осознания масштаба катастрофы. — Вы хоть понимаете, что на меня ставили как на руководителя нового филиала? А теперь? Кто назначит на топ-позицию женщину, у которой, по словам её родственников, «проблемы с головой и здоровьем»? Вы уничтожили мою репутацию одним звонком.
— И слава богу! — гаркнула Зинаида, ничуть не смутившись. — Баба-руководитель — это горе в семье. Ты посмотри на Лешу! Он же при тебе, как паж при королеве! Тьфу! Мужик должен чувствовать, что он главный, что от него всё зависит. А ты его задавила своими деньгами и совещаниями. Теперь посидишь на окладе поменьше, спеси поубавится, начнешь мужа уважать. А там, глядишь, и родишь наконец. Часики-то тикают, Катя. Тридцать лет, а в подоле никого нет.
Екатерина перевела взгляд на мужа. Алексей перестал жевать. Он сидел, вытирая жирные губы куском хлеба, и не смотрел на жену. Он смотрел на мать с обожанием и какой-то щенячьей преданностью.
— Леша, ты знал? — спросила Екатерина ледяным тоном. — Ты знал, что она скажет про беременность и легкий труд?
Алексей наконец поднял глаза. В них не было раскаяния. В них было сытое, тупое удовлетворение.
— Ну, мы с мамой обсуждали это, — протянул он, вальяжно откидываясь на спинку стула. — Кать, ну реально, всех денег не заработаешь. А мне перед пацанами неудобно. У всех жены как жены, дома сидят, уют наводят, детей нянчат. А я говорю: «Моя на совещании». Смеются же. Мама правильно сказала: надо тебе притормозить. Петров нормальный мужик, он понял. Сказал, что здоровье важнее. Так что скажи спасибо.
— Спасибо? — Екатерина медленно встала из-за стола. Её трясло от ярости, но разум был холоден и ясен, как никогда. — Ты хочешь, чтобы я сказала спасибо за то, что вы за моей спиной решили превратить меня в инкубатор и кухарку? Ты, который живет в квартире, купленной на мои бонусы? Ты, который ездит на машине, кредит за которую закрыла я? Ты хочешь «традиционную семью»? А ты потянешь её, Леша? Твоей зарплаты хватит ровно на то, чтобы оплатить коммуналку и купить вот эти почки.
— Не смей попрекать сына куском хлеба! — взвизгнула Зинаида, заслоняя собой Алексея, словно амбразуру. — Деньги — дело наживное! Зато он мужик! А ты... ты просто кошелек с амбициями! Ишь, раскудахталась! Садись, ешь давай, пока горячее. Я еще котлеты пожарила, жирненькие, свиные, с чесночком. Сейчас поешь, подобреешь. Желудок у тебя пустой, вот и злая.
Она схватила вторую тарелку и шлепнула на неё две огромные, сочащиеся жиром котлеты, гарнируя их горой жареной картошки.
— Ешь! — приказала она, ставя тарелку перед Екатериной так, что жир брызнул на рукав её шелковой блузки. — И чтобы я не слышала больше про работу. Завтра пойдешь и напишешь заявление на перевод. Мать плохого не посоветует.
Алексей потянулся к котлете прямо рукой, отломил кусок и отправил в рот, закатывая глаза от удовольствия.
— Ммм, вкуснотища, мам. Кать, реально, попробуй. Ты такого в своих ресторанах не найдешь. Это с душой сделано.
Екатерина смотрела на них — на жующего мужа, у которого по подбородку тек жир, и на торжествующую свекровь, которая уже накладывала добавку. Она поняла, что перед ней не семья. Перед ней — паразит и его хозяин, симбиоз, в котором нет места третьему. Они не просто унизили её. Они попытались её переварить, перемолоть и вылепить заново по своему убогому подобию.
— Значит, с душой? — переспросила она, глядя, как Алексей тянется за хлебом. — И заявление завтра писать?
— Писать, писать, — кивнула Зинаида с набитым ртом. — И спасибо скажешь.
— Хорошо, — сказала Екатерина. — Раз вы так всё решили, значит, так тому и быть.
Она подошла к раковине, взяла в руки тяжелую чугунную сковородку, на которой шкварчали остатки «душевных» котлет, и медленно повернулась к столу. В её глазах не было ни страха, ни сомнений. Только холодный расчет и понимание, что переговоры окончены. Время дипломатии прошло. Наступило время действий.
— А теперь смотрите внимательно, — ледяным тоном произнесла Екатерина. — Я показываю мастер-класс по ведению домашнего хозяйства.
Она сделала два шага к мусорному ведру, нажала ногой на педаль, и крышка с легким хлопком откинулась. Сковорода в её руке накренилась. Две тяжелые, лоснящиеся жиром котлеты, любовно вылепленные руками Зинаиды Викторовны, соскользнули с чугунной поверхности и с влажным шлепком рухнули в недра мусорного пакета, прямо поверх очистков и кофейной гущи.
— Ты что творишь, идиотка?! — взвизгнула свекровь, подскочив на стуле так, словно под ней сработала пружина. — Это же перевод продуктов! Это же грех! Свинина парная, я на рынке выбирала!
Екатерина не ответила. Она молча вернулась к столу, пока её родственники сидели с открытыми ртами, не веря своим глазам. Одним резким движением она выхватила тарелку из-под носа Алексея. Тот даже не успел среагировать, застыв с куском хлеба в руке, с которого капала подлива.
— Эй, Кать, ты чего? Я же не доел! — вякнул он, но в его голосе уже прорезался страх. Он увидел её глаза — абсолютно пустые, безжалостные глаза хирурга, ампутирующего гангренозную конечность.
— Ты наелся, Леша. Банкет окончен, — отрезала она.
Содержимое его тарелки — недоеденный рассольник с плавающими в нем кусками серых почек — полетело в мусорное ведро следом за котлетами. Звук льющейся жижи был омерзительно хлюпающим. Екатерина швырнула грязную тарелку в раковину с таким звоном, что казалось, фаянс расколется, но он выдержал.
— Да ты бесноватая! — заорала Зинаида Викторовна, багровея лицом. Она вскочила, пытаясь закрыть собой кастрюлю с супом, стоящую на плите. — Леша, держи её! Она же сейчас всё выбросит! Это же труд материнский! Я у плиты стояла, ноги гудели, а она... В психушку тебя надо, вот что! Прав был Петров, больная ты на всю голову!
Алексей наконец опомнился и вскочил, пытаясь перехватить руку жены, которая тянулась к трехлитровой банке с компотом.
— Катя, прекрати истерику! — рявкнул он, пытаясь вернуть себе главенствующую роль. — Сядь и успокойся! Мама старалась, готовила, а ты ведешь себя как свинья неблагодарная! Мы о тебе заботимся, дура!
Екатерина резко развернулась. В её руке оказалась тяжелая банка. Алексей отшатнулся, испугавшись, что она ударит его, но она лишь с силой ударила дном банки о столешницу. Стекло жалобно звякнуло, но выдержало.
— Заботитесь? — тихо спросила она, и от этой тишины у Алексея похолодело внутри. — Вы превратили мою жизнь в ад за один вечер. Вы уничтожили мою карьеру, выставив меня инвалидом умственного труда. Вы пришли в мой дом, нагадили на мой стол, оскорбили меня, и теперь ты называешь это заботой?
Она схватила кастрюлю с рассольником, оттолкнув Зинаиду бедром с такой силой, что грузная женщина пошатнулась и врезалась в холодильник.
— Пошла вон с моей дороги, — прошипела Екатерина.
Она подошла к раковине, включила измельчитель бытовых отходов и начала медленно, методично выливать содержимое кастрюли в слив. Агрегат взревел, перемалывая соленые огурцы и субпродукты. Зинаида Викторовна завыла в голос, хватаясь за сердце, словно перемалывали не суп, а её собственные внутренности.
— Ироды! Люди в Африке голодают! — вопила она, картинно закатывая глаза. — Леша, сделай что-нибудь! Твоя жена обезумела!
Алексей стоял, растерянно хлопая глазами. Весь его мир, построенный на маминых пирожках и жениной зарплате, рушился на глазах.
— Кать, ну зачем так жестко? — заныл он. — Ну погорячились, ну с кем не бывает. Завтра позвонишь Петрову, скажешь, что ошибка вышла. Зачем еду-то уничтожать?
Екатерина вытряхнула последние капли жирного бульона, швырнула пустую кастрюлю на пол — она с грохотом покатилась по плитке, ударяясь о ножки стульев — и выключила воду.
— А теперь слушайте меня внимательно, — она вытерла руки бумажным полотенцем, скомкала его и бросила в лицо мужу. Бумажный комок отскочил от его груди и упал на пол. — Ты хотел домашнего уюта, Леша? Ты хотел борщей, котлет и заботливую женщину, которая не работает, а сидит дома и ждет тебя с поварешкой? Поздравляю. Твоя мечта сбылась.
Она прошла в коридор, перешагивая через разбросанные вещи свекрови. Алексей и Зинаида, чувствуя неладное, поплелись за ней.
— В каком смысле сбылась? — настороженно спросил Алексей.
Екатерина открыла входную дверь настежь. Сквозняк из подъезда ворвался в квартиру, разбавляя спертый запах жареного лука и пота.
— В прямом. Ты сейчас собираешь свои вещи и уезжаешь к маме. Там тебя ждут борщи, котлеты, беляши и полная свобода от моих амбиций и денег. Ты же этого хотел? Маминой заботы? Вот и получай её в полном объеме. Двадцать четыре часа в сутки.
— Ты меня выгоняешь? — Алексей вытаращил глаза. — Из моего дома?
— Из моего дома, — поправила Екатерина жестко. — Ипотека на мне. Документы на мне. Ты здесь прописан, но жить ты здесь больше не будешь. Я сменю замки через час. Ключи на тумбочку. Оба комплекта.
— Да как ты смеешь?! — взвизгнула Зинаида, пытаясь загородить сына своей тушей. — Это произвол! Мы на тебя управу найдем! Жена обязана...
— Жена ничего не обязана посторонним людям, которые её предали, — перебила Екатерина. — Забирайте свои кастрюли, свои сумки и своего сыночку-корзиночку. И валите отсюда, пока я действительно не начала вести себя неадекватно.
Она схватила с вешалки куртку Алексея и швырнула её в подъезд. Куртка приземлилась на грязный бетонный пол лестничной площадки. Следом полетели его ботинки. Один ударился о перила, второй скатился по ступенькам.
— Ты ненормальная! — заорал Алексей, краснея от унижения. — Я никуда не пойду!
Екатерина шагнула к нему вплотную. В её взгляде было столько холодной решимости, что он инстинктивно отпрянул.
— Пойдешь, Леша. Потому что я больше не дам тебе ни копейки. Я аннулирую твою дополнительную карту прямо сейчас. Я перестану платить за твой бензин. Ты даже до работы завтра не доедешь. Ты хотел патриархата? Обеспечивай себя сам. А пока не научишься — сиди у мамы на шее и ешь почки.
Алексей замер. Угроза финансового краха подействовала на него куда сильнее, чем любые крики. Он понял, что она не шутит. Он посмотрел на мать, потом на жену, потом на свои ботинки в подъезде.
— Идем, сынок, — вдруг злобно прошипела Зинаида Викторовна, подхватывая свою клетчатую сумку. — Нечего тут делать. Горбатого могила исправит. Пусть сидит одна со своими деньгами, сухая, как вобла. Мы тебе нормальную найдем. Домашнюю. Покорную.
Она схватила Алексея за руку и потянула к выходу, как маленького мальчика. Алексей упирался, его лицо исказила гримаса обиды и злости, но он подчинился. Мамина рука была привычнее и надежнее.
— Ты пожалеешь, Катька! — крикнул он уже с лестницы, натягивая куртку. — Приползешь еще, когда поймешь, что бабе одной нельзя!
— Ключи! — рявкнула Екатерина, проигнорировав его угрозы.
Алексей с ненавистью вытащил связку из кармана и швырнул их на пол прихожей. Зинаида Викторовна плюнула на коврик у двери — смачно, с чувством — и гордо задрала подбородок.
— Тьфу на тебя! Живи теперь, как знаешь! — бросила она.
Екатерина с силой захлопнула дверь перед их носами. Грохот металла о металл эхом разнесся по подъезду, ставя жирную точку в их отношениях. Щелкнул замок. Потом второй. Потом ночная задвижка.
Она осталась одна в квартире, наполненной тяжелым, удушливым запахом чужой еды и чужой злобы. Тишину нарушало только гудение холодильника. Екатерина медленно сползла спиной по двери на пол. Но она не плакала. Она чувствовала странную, звенящую легкость, словно с её плеч только что сняли мешок с цементом.
Она поднялась, прошла на кухню и распахнула окно настежь. Холодный осенний ветер ворвался в помещение, выдувая запах жареного лука и дешевых духов. Она вдохнула полной грудью, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие, вычищая из них всю грязь этого вечера.
Внизу, во дворе, хлопнула дверь такси. Она знала, что они уехали. Уехали в свой мир дешевых манипуляций, жирной еды и бесконечных обид. А она осталась в своем. И впервые за много лет этот мир принадлежал только ей.
Екатерина взяла телефон, открыла приложение банка и заблокировала карту мужа. Затем набрала номер клининговой службы.
— Здравствуйте, мне нужна генеральная уборка. Срочно. Да, прямо сейчас. Нужно вымыть всё. Особенно кухню. Чтобы духу здесь не было.
Она нажала «отбой» и посмотрела на пустой стол. Завтра будет новый день. Трудный, скандальный, возможно, с увольнением. Но это будет её день. И её жизнь. Без почек, без свекрови и без балласта на диване…