Впервые в жизни бабушка не была рада Аниному приезду. Конечно, сначала она пыталась это скрыть. Улыбалась, ахала и даже попыталась поднять внучку на руки, хотя Ане уже исполнилось десять, и за прошедший год она, по словам папы, превратилась в «здоровую кобылу». Бабушка напекла пирогов с малиновым вареньем, налепила вареников с капустой, достала любимое Анино постельное бельё с лунами и звёздами и даже подарила свои серебряные серьги с синими камушками, обещанные ещё на прошлый день рождения. При встрече она сияла во весь свой беззубый рот, но Аня чувствовала: что-то не так.
Ещё в середине весны бабушка звонила маме и говорила, что не сможет принять внучку на это лето. Ссылалась на здоровье, на важные дела по огороду. Когда в начале июля мама позвонила снова и сказала, что Аню всё-таки придётся привезти, бабушка начала рассуждать, у кого из родственников ребёнку будет лучше. А на следующий день перезвонила и заявила, что не сможет принять внучку вовсе. Причина: обещали сильные дожди.
Мама тогда удивилась:
— У тебя же крыша на месте, не протекает? И потом, Аня уже большая, помощница будет. Не переживай, что не уследишь.
Теперь, гуляя между деревенских домиков, Аня разглядывала синее-синее небо без единого облачка. Никакими дождями и не пахло. Пахло сеном, цветами и навозом — привычными деревенскими запахами, которые она так любила. Но что-то было не так. Странное выдалось лето. Родители уехали к больному дедушке, а бабушка почему-то не радовалась её приезду, словно её подменили. Да и деревня стала неуловимо другой.
Вроде те же лупоглазые коровы, разноцветные заборы, смешная конура с черепичной крышей во дворе деда Кузьмы, корявый куст сирени перед домом тёти Марины. Всё то же самое. Но люди смотрели настороженно, встречали Аню с опаской, будто она могла наброситься и укусить. Соседи улыбались нервно и неправдоподобно, никто не спрашивал, как дела, не интересовался, с какими оценками она закончила учебный год. Казалось, все старались не разговаривать, только недоумённо переглядывались и расходились по домам.
Дальше — ещё страннее. Вышедшая на крыльцо тётя Рая, которую все звали просто бабой Раей, на вопрос о подружке Таньке ответила, что та этим летом не приезжала и не приедет.
— Почему? — удивилась Аня.
— А мне почём знать? — скривилась баба Рая. — Не хочет, сказала. Влюбилась, поди. Вам же, девкам молодым, только любовь и подавай.
Голос её звучал фальшиво и неуверенно, как плохо отрепетированная речь на детском утреннике.
— Врёте вы, баба Рая, — осмелилась Аня. — Танька деревню больше всего на свете любит. Другую любовь ей не надо.
Баба Рая покачала головой, посмотрела на Аню тоскливо и, не сказав больше ни слова, ушла в дом.
Обойдя всех, Аня выяснила страшное: в этом году не приехала не только Танька, но и Катька с Юркой, и Петька с Машкой — вообще ни одного из её друзей. Как будто они сговорились. Лето в деревне обещало быть совсем невесёлым.
Вечером бабушка поставила на стол тарелку с варениками, щедро полила их сметаной. Густой пар из чайной кружки пах смородиной и шалфеем. Румяные пирожки источали аппетитный жар. Солнце за окном клонилось к горизонту, белые блики, играя в висюльках старой люстры, рассыпались по потолку. Устроившись на табуретке, Аня болтала ногами и орудовала ложкой. Бабушка подпирала подбородок ладонью и с умилением наблюдала.
— Никто не приехал, — делилась Аня, не переставая жевать. — Вообще никто, кроме меня.
— Ну говори ж, — отвечала бабушка. — А то тут мухи. Да кто ж будет слушать? Я ж дура старая.
Аня пожала плечами:
— А я что? Как мама сказала, так и надо. Они поехали к дедушке. Он сильно заболел. Надо помогать. Там всё очень серьёзно, а я буду мешаться.
Она выдала это заученной скороговоркой, сбрасывая с себя бремя, наложенное мамой. Так было велено объяснить, если бабушка будет сердиться. Но бабушка совсем не выглядела рассерженной — скорее расстроенной и растерянной.
— Золотце моё, да не надо оправдываться, — сказала она, наклоняясь с усмешкой. — Я очень хотела, чтобы ты приехала. Как же иначе? Просто нужно было повременить, пока всё не устаканится. Мы тут сейчас сами не знаем, чего ждать.
— Почему? — спросила Аня, но бабушка не ответила, только перевела встревоженный взгляд на окно.
Вечером, когда небо за окном налилось алым, кто-то за оградой окликнул бабушку по имени. Зов повис в воздухе внезапно, как выстрел, заставив притихнуть и лай соседской шавки, и птичий щебет, и мычание коров, загоняемых в стойла.
— Укладывайся, я поговорю быстренько и вернусь, — велела бабушка, натягивая у порога шлёпанцы.
Дождавшись, когда хлопнет дверь, Аня бросилась на кухню, пригнулась под подоконником, чтобы остаться незамеченной.
— Что ж, никаких посторонних? — донеслось из открытой форточки. — Договаривались же! С какой стати мы соблюдаем как надо, а ты творишь что хочешь?
Это был голос бабы Раи. Аня не помнила, чтобы та хоть раз кричала. Всегда дружелюбная и радушная, она была из тех, кого папа называл «божьими одуванчиками». Теперь же истеричный, визгливый голос разносился, наверное, на пару километров вокруг.
— Да, я пыталась, — слабо возражала бабушка. — Никто меня не послушал. Как я могла?
— Плохо пыталась, значит, — не унималась баба Рая. — Ой, ничем хорошим это не кончится. Помяни моё слово. Доведёшь до беды. А мы и так не знаем, как расхлёбывать.
Затаившись, Аня старалась даже не дышать. Творилось что-то совсем непонятное. Раньше бабушка и баба Рая были лучшими подругами, вместе ходили по ягоды, постоянно звали друг друга на чай посплетничать. Трудно было представить, что могло произойти для такой ссоры.
— Сегодня твой черёд, не забыла, — сказала баба Рая, наконец понижая голос.
— Да как же? — удивилась бабушка. — У меня ребёнок дома, я её что, одну оставлю?
— А вот раньше надо было думать. Никто за тебя выходить не будет. Так что ноги в руки и марш. Скоро закат.
Слышно было, как баба Рая тяжело зашаркала прочь, взвизгнули петли калитки. Аня юркнула в спальню, приняла невинный вид. Сердце её металась внутри, как пойманный в коробку мышонок, дыхание сбилось. Запрыгнув в кровать, она накрылась одеялом. Когда в спальне появилась бабушка, вид у неё был потерянный и виноватый — такой бывает у папы, когда он приходит домой пьяный и старается не злить маму.
— Ты спи, золотце, — сказала она. — А мне по делам ещё сходить надо.
— Куда? — осторожно спросила Аня.
— Да тут буду рядом, не бойся. В доме деда Кузьмы. А когда вернусь, поздно будет, ты уже спать будешь. Так что засыпай сразу и не жди.
— Хорошо, — кивнула Аня, но внутри всё сжалось.
Помятая и взъерошенная бабушка долго молчала, раздумывая, что сказать. Глаза её бегали, пальцы нервно теребили подол засаленного платья. Раньше она всегда была уверенной, остроумной, знающей ответ на любой вопрос. Теперь же была похожа на вытащенного к доске двоечника. К глазам Ани подкатывали слёзы от осознания, что родители очень и очень далеко. Вроде бы привычные, знакомые жители деревни вели себя совершенно непривычно и незнакомо.
— Что ты будешь делать? — повторила Аня, уже не надеясь на ответ.
Но бабушка угрюмо выдала:
— Баюкать Настеньку.
И, не дожидаясь новых вопросов, ушла.
Аня долго лежала в темноте, разглядывая белеющий потолок. Звёздный свет просачивался сквозь занавески, заливая всё тусклым серебром. Дверца старого шкафа была чуть приоткрыта, чернота внутри казалась глубокой, как колодец. Маленький телевизор в углу отблёскивал призраками. Раньше не случалось, чтобы Аня ночевала без взрослых. Кто-то всегда был рядом, заботился, оберегал. Это было естественным и неотъемлемым. А теперь вдруг оказалось, что можно остаться одной посреди нескончаемой темноты пустой спальни.
Время текло неторопливо, отмеряя мягким тиканьем часов в гостиной минуту за минутой. Ничего не происходило. Страх постепенно блёк. Откинув одеяло, Аня соскользнула с кровати, подобралась к окну, отодвинула банки с рассадой и выглянула. Деревня спала, укрытая звёздным одеялом. Чернели треугольники крыш, чуть шевелились на ветру макушки яблонь. Окно в доме деда Кузьмы светилось.
Щурясь, Аня прижалась носом к стеклу, будто так можно было увидеть, что происходит за далёкими занавесками. Почти сразу глаза уловили странное движение. Словно темнота ожила и текла круговоротом. Ушла почти минута, чтобы разобрать очертания. Плечи, головы, сцепленные руки. Это были люди. Они водили хоровод вокруг кузьминого дома.
Невольно пригнувшись, Аня вернулась под одеяло. Увиденное не укладывалось в голове, отдавалось непонятным чувством неловкости, какое бывает, когда случайно замечаешь что-то неприличное. Она накрылась с головой и зажмурилась, но картинка всё равно стояла перед глазами. Воображение дорисовывало детали, дополняло скрытое. С каждой секундой становилось всё труднее верить, что темнота не дала рассмотреть лица, что горящие глаза не смотрели прямо на неё. Они не могли её видеть? Конечно, нет.
Проспав почти до обеда, Аня проснулась от запаха жареной картошки. Бабушка возилась на кухне, громыхала посудой. Забравшись в кресло, Аня размышляла, как подступиться с вопросами. Увиденное ночью явно не предназначалось для её глаз, поэтому спрашивать следовало осторожно. Кто знает, что будет, если выдать себя.
Бабушка крошила зелень на потёртой разделочной доске, когда Аня застенчиво вошла на кухню.
— Скоро, золотце! Вот-вот уже, — сказала бабушка, заметив её. — Ещё чуть-чуть — и готова.
— Ты какая-то уставшая, — протянула Аня. — Во сколько ты пришла?
— На рассвете, золотце.
Аня вскарабкалась на табурет, прижалась подбородком к столешнице, глядя, как мельтешит нож с налипшей зеленью лука.
— Ты всю ночь баюкала Настеньку? — спросила она как бы невзначай.
Нож неподвижно завис над доской, но почти сразу вернулся в прежний ритм.
— Угу, — кивнула бабушка, сдувая с лица выбившуюся из-под косынки седую прядь.
— Она совсем маленькая, да? И спит плохо?
— Она как ты примерно. Может, постарше даже.
— Зачем тогда её баюкать? — удивилась Аня.
— Надо, — неохотно ответила бабушка.
Выждав минуту, Аня продолжила:
— А чья внучка Настенька? Тут же Насть никогда не было.
Скидывая зелень в сковородку, бабушка сказала:
— Настя пришла из леса. Никто не знает, чья она.
— А с Настей можно погулять? — с надеждой спросила Аня. Может, лето не будет унылым, если завести новых друзей?
— Нет.
Ответ был резким и холодным, как дуновение из открытой форточки в декабре. Таким голосом бабушка разговаривала, когда Аня плохо себя вела. Значит, дальше расспрашивать пока не стоит.
На следующий день Аня отправилась к лесу. Соседи здоровались без энтузиазма, почти все были сонными. Тётя Вера, поливавшая цветы, ответила на приветствие лишь едва заметным кивком. Жизнь в деревне, пусть и заторможенная, шла своим чередом: гремели вёдра с водой для коров, потягивался на крыше жирный пятнистый кот, по небу ползли редкие жидкие облака.
Дом деда Кузьмы высился над оградой мрачный и недружелюбный. Заросший сорняком палисадник, вытоптанная земля у стен, все окна плотно занавешены. В конуре с черепичной крышей было пусто. Цепь с ошейником валялась рядом, миска для воды давно высохла и покрылась налётом. Аня с трудом подружилась когда-то с огромным псом по кличке Мальчик. Тот заливался лаем при приближении любого постороннего, но Аня целый месяц носила ему объедки, пока он наконец не начал узнавать её и ластиться. Дед Кузьма, смеясь, уверял, что такого никому не удавалось. Теперь же не видно было ни Кузьмы, ни Мальчика — будто дом в одночасье бросили, как при пожаре.
Аня торопилась прочь, чувствуя на себе напряжённые взгляды из-за соседских заборов. Дорожка увела её из деревни в заросшие высокой травой поля, потом к ветхому мостику над чахлым ручьём. И вот наконец лес. Берёзовые кроны обступили со всех сторон, спасая от зноя, шелестели на ветру, будто рассказывали успокаивающую историю. Пахло мхом и грибами. Лесной настил пружинил под ногами, как надувной матрас. В пробивающихся сквозь листву лучах роилась мошкара. Где-то высоко заливалась трелью птица.
Взрослые не особо запрещали здесь гулять. Говорили, главное — не сворачивать с тропинки. Поэтому Аня с друзьями давным-давно исходили тут всё вдоль и поперёк. Даже отклонялись, но недалеко, чтобы добраться до густых зарослей малины. Но сейчас малина не интересовала. Затаив дыхание, Аня высматривала что-нибудь необычное, незнакомое — подсказку к возникновению Настеньки.
По рассказам бабушки, далеко за лесом начинались горы, где не было деревень и не жили люди. Но не появилась же маленькая девочка посреди чащи сама по себе, не упала с неба, не вылезла из-под земли. Так не бывает. Может, бабушка всё придумала, потому что не хотела рассказывать правду? Судя по всему, про Настеньку она говорить действительно не желала.
Стволы мельтешили, заводили глубже в лес. Аня всё чаще тревожно оборачивалась, будто хотела убедиться, что деревья позади не сомкнулись в сплошную стену, не отрезали путь к деревне. С Танькой и Юркой здесь было намного веселее, чем одной. Одной совсем не весело. Каждый шорох казался зловещим, в каждом движении на краю зрения чудились непонятные силуэты. Да ещё взрослые истории про волков и медведей. Стиснув зубы, Аня упрямо двигалась вперёд. Нет тут волков и медведей. Бабушка так сказала. Нет и никогда не было.
Солнце доплыло до зенита, задумчиво повисло на месте, словно забыло, что нужно двигаться дальше. Духота вытеснила лесную прохладу. Воздух сделался влажным, липнул к коже. Платье на спине промокло от пота, ноги гудели, во рту пересохло. Усталость заползала в мышцы тонкими щупальцами, сковывая движения. В очередной раз оглянувшись, Аня зацепилась ступнёй за торчащий корень, взмахнула руками и упала, больно ударившись коленками о землю. Боль была яркой, но мимолётной. Сев, она отряхнула ладони, рассматривая ссадины. К горлу подступили слёзы — скорее от жары и усталости, чем от боли. Надо возвращаться, иначе на обратную дорогу сил не останется.
Подняв голову, Аня вздрогнула. На коре ближайшей берёзы был выжжен странный символ — чёрный, с желтоватыми опалёнными краями, глубоко вырезанный в древесине. Какое-то клеймо, иероглиф или руна. Забыв об усталости, она поднялась, подошла ближе. Руна располагалась высоко — даже по меркам взрослого человека, чтобы сделать такое, пришлось бы тащить стремянку. Взгляд переполз дальше. На сосне неподалёку виднелся похожий символ, менее заметный на тёмной коре. Другая непонятная буква на берёзе за сосной. Третья. Четвёртая.
Раскрыв рот, Аня сошла с тропинки, следуя по выжженным рунам. По ним же легко будет вернуться. Ветви кустов цеплялись за подол платья, ко лбу липла паутина, босоножки утопали во мху. Лес сгущался. Символов становилось всё больше. Тревога сходила на нет, вытесненная восторгом от того, что нашлась зацепка. Раз деревенские молчат, Аня сама всё разузнает. Но лес, похоже, не собирался так просто выдавать свои секреты. Руны уводили в дремучую глубь, не думая кончаться.
Солнце начало клониться вниз, но прохладнее не становилось. Пот тёк по спине ручьём, язык был сухим и шершавым. Упорство таяло, будто льдинка на пляжном песке. Кто знает, сколько времени нужно, чтобы вернуться? Возможно, не успеть до темна. Ночевать в лесу — так себе приключение, даже если нет волков и медведей. Да и бабушка всех на уши поднимет, устроит скандал, родителям расскажет. Аня замедлила шаг, утирая с лица грязные капли.
Уже собираясь разворачиваться, она заметила что-то непонятное — совсем не лесное. Чуть впереди торчала белая вилка от утюга. Недоумённо нахмурившись, Аня подошла ближе и ахнула. Грязный, с налётом ржавчины утюг валялся на боку у корней, напоминая убитого зверя. Рядом — махровое полотенце, когда-то голубое, теперь грязно-серое, пустой цветочный горшок, распухшая от сырости книга с рецептами, плоскогубцы, пачка семян помидоров, янтарный браслет, топорик для мяса, кожаные ботинки. Случайный хлам, небрежно разбросанный, частично вросший в мох. Эти вещи принесли сюда не для того, чтобы пользоваться, а чтобы выкинуть и забыть. Но кому это надо, когда для мусора есть более подходящие места, к тому же гораздо ближе?
Аня огляделась. Все деревья вокруг были сплошь исписаны рунами. Символы складывались в нечитаемые слова, слова — в нечитаемые предложения, хаотичные, налезающие друг на друга. Они походили на записи в дневнике сумасшедшего. Опалённые края, почерневшая кора. Перехватив нахлынувшие мурашки, Аня опустила голову и среди хлама заметила большой собачий череп. Круглая голова, немного приплюснутый нос — совсем как у Мальчика. Торча из-под целлофана, череп пялился пустыми глазницами с тоской, будто жалел Аню. Тяжело сглотнув, она попятилась. Вот теперь точно пора возвращаться.
Лето тянулось в беспокойстве и непонимании, лишённое друзей и привычных радостей. Аня сновала по деревне как призрак, то и дело натыкаясь на неодобрительные взгляды жителей. Разговорить никого не удавалось. Только баба Рая, застигнутая как-то утром в добром расположении духа, ласково погладила Аню по голове и посоветовала поскорее уезжать домой.
— Почему? — осторожно спросила Аня.
— Да дел у нас по горло, — вздохнула баба Рая. — Не знаем, куда деваться. Не до вас всех, понимаешь?
Аня не понимала, но медленно кивала.
— Думаешь, я сама по Танюшке не соскучилась? — продолжала баба Рая. — Думаешь, Вера Геннадьевна Петьку видеть не хочет? К тёте Марине вон дочка приехать собиралась с мужем — пришлось отговаривать. Знаешь, какая морока? И всё из-за Насти.
Баба Рая тут же мрачнела.
— Кто тебе про Настю сказал? — спросила она резко.
Сообразив, что сболтнула лишнее, Аня пожала плечами:
— Не помню.
— Бабка твоя слишком много себе позволяет, — шипела баба Рая сквозь зубы. — Секреты хранить не умеет. Доведёт до беды, чует моё сердце. Доведёт, вот увидишь.
И она мгновенно растворялась за своей калиткой.
По ночам было ещё страннее. Дождавшись, когда бабушка уснёт, Аня кралась к окну. Картинка снаружи всегда была неизменной: горящее окно в доме деда Кузьмы и хоровод. Понаблюдав почти две недели, Аня сделала вывод: у местных было какое-то расписание, график — кто будет водить хоровод, кто сидеть внутри, а кто спать. Они сменяли друг друга, чтобы всем успевать отдыхать и при этом не бросать Настю ни на одну ночь. За это время бабушка ходила к дому Кузьмы три раза, уже не придумывая оправданий, не утруждаясь объяснениями. Она велела Ане укладываться и пропадала до утра. Как ни старалась Аня разглядеть в хороводе бабушку, ночная тьма оставалась непреклонна — различались только силуэты.
С каждым днём любопытство глодало Аню всё глубже. Если поначалу происходящее вызывало только непонимание и испуг, отталкивающий как удар током, то теперь манило и притягивало. Целая куча взрослых разом сошедших с ума — так не бывает.
В очередной субботний вечер, когда небо хмурилось тучами, грозя разразиться обещанным дождём, снаружи послышался зов бабы Раи. Подслушивая под окном, Аня убедилась: сегодня опять бабушкин черёд — баюкать Настеньку. Значит, ночью дом будет пуст, и никто не заметит, если она убежит.
Пока бабушка собиралась, Аня выскользнула наружу, пробираясь огородами к дому деда Кузьмы. Перелезая забор, она трижды оцарапала коленки о торчащие гвозди. В редких окнах ещё горел свет. Многие покидали дома и молча брели на улицу. Последние солнечные лучи пробивались сквозь завесу туч, растекаясь по горизонту багровым заревом. Добравшись до огорода деда Кузьмы, Аня прикусила губу и крадучись двинулась через одичавшие заросли смородины к крыльцу. Местные уже собрались за оградой и ждали. Мысленно молясь, чтобы доски не скрипели, Аня пробралась на веранду и растерянно замерла. На входной двери висел большой амбарный замок. Внутрь не попасть, придётся уходить.
Пока она собиралась с мыслями, калитка распахнулась, впуская жителей в ограду. Вздрогнув, Аня юркнула за старое кресло-качалку, присела, стараясь стать незаметной. На веранде появилась бабушка — плечи опущены, голова поникшая, лицо угрюмое. Погремев связкой ключей, она выбрала нужный, вынула замок из проушины. Дверь открылась, выдохнув душный затхлый воздух. Бабушка скрылась в сумраке дома.
Долгие минуты ничего не происходило, только снаружи доносился шорох. Морщась от боли в затёкших ногах, Аня выпрямилась и осторожно выглянула в окошко веранды. Здесь были и баба Рая, и тётя Марина, и дед Андрей, и даже совсем старенькая Ольга Борисовна из домика на окраине, которую все называли знахаркой. Многих Аня узнавала с трудом — сгустившаяся тьма делала морщинистые лица почти одинаковыми. Догадаться можно было только по деталям одежды. Например, рубашка с оторванным рукавом — это дядя Илья, он в ней сто лет уже ходит. А вон та толстая женщина — баба Инга, только она так повязывает платок на голове большим узелком кверху, будто цветок на макушке.
Сцепив руки, они медленно кружили у самых стен, похожие на вырезанные из чёрного картона фигурки. Развевались чьи-то распущенные волосы, колыхались подолы платьев, мелькали размеренно ступающие ступни. Зыбкую тишину разбавляли удары редких дождевых капель по шиферу и набирающий силу ветер. Аня долго стояла неподвижно, не отрывая глаз от хоровода. Вблизи это выглядело намного реалистичнее и при этом невероятнее. Если раньше сквозь окно тёплой, уютной бабушкиной спальни всё отдавало розыгрышем или спектаклем, то теперь было видно, какой это стресс. Не шутка, не игра ради удовольствия, а вынужденная мера, необходимая и изнуряющая.
До ушей донёсся раскат грома, и ливень обрушился на деревню, как по щелчку. Мгновенно всё стало мокрым. Крыша веранды шумела, будто подставленная под воду пустая бочка. Воздух наполнился свежестью и прохладой. Хоровод не останавливался ни на секунду. Свет мелькнувшей молнии выхватывал напряжённые лица, сжатые губы, свисающую с плеч мокрую одежду. Старая обувь упорно месила превратившуюся в грязь землю. Руки словно приросли друг к другу. Ни за что не остановятся.
Придётся торчать тут всю ночь, пока не разойдутся. Аня оглянулась на дверь. За ней было заметно свечение — бабушка зажгла свет. Значит, уже баюкает Настю. Уже не боясь выдать себя случайным скрипом, Аня шагнула вперёд и нырнула внутрь, будто кто-то мог захлопнуть дверь перед самым носом.
Дом встретил её душным сумраком. Внуков у деда Кузьмы не было, только взрослая дочь, поэтому он любил зазывать соседских детей в гости и угощать чаем, бесконечно рассказывая байки о буйной молодости. Аня бывала здесь много раз, но теперь обстановка казалась незнакомой. С большого дубового стола была снята скатерть, старенький холодильник выдернут из розетки, с подоконников исчезли цветы. Не скучала на плитке грязная кастрюлька, не сушилась над печкой хлебная корочка. Вместо ярких занавесок на окнах висели новенькие плотные шторы. Всё было убрано, вытерто и вымыто — так никогда не бывало у деда Кузьмы.
Свет горел только в дальней спальне. Дверь была открыта настежь, оранжевое свечение расползалось по дому, углубляя тени под столом и за печкой. Аня ступала медленно, широко распахнув глаза, чтобы ничего не упустить. В углу едва заметно горела одинокая лампа, на стенах висели тяжёлые ковры со сложными узорами.
Бабушка сидела на высоком стуле спиной к двери, немного склонившись. Её скрипучий голос едва различался сквозь шум дождя:
— Люли, люли, добаю, в колыбель пущу змею. Не поймаешь скользкий хвост, днём оттащим на погост. Баю-баю, да люля, не сбежишь из-под земли...
Аня нахмурилась. В песенке было много куплетов, и все одинаково кровожадные. Никто не будет петь такое ребёнку. С каждой секундой происходящее становилось всё более неправильным. Наверное, лучше бы ей не знать, что там за Настя и почему её нужно баюкать каждую ночь жестокой песней. Наверное, лучше спрятаться на веранде, переждать дождь и хоровод, а потом вернуться домой раньше бабушки и сделать вид, что ничего не было. И весь остаток лета лучше промаяться от неведения, чем пытаться переварить увиденное. Так говорил здравый смысл, но любопытство толкало вперёд.
Аня подкралась к порогу спальни, поднялась на носочки, чтобы заглянуть через бабушкино плечо.
Посередине комнаты на двух маленьких табуретках стоял обитый красным бархатом гроб. А в гробу лежала девочка лет десяти или двенадцати. Чёрное платье, сложенные на груди руки, голова покрыта белым платочком. Губы у девочки были синими, слипшимися корочкой запёкшейся крови. Глаза плотно закрыты, а бледные щёки уродили зеленовато-розовые следы разложения.
Бабушка тихо напевала:
— Баю-баю, люли... ты заплачь, да заболи...
Картинка укладывалась в голове постепенно, втискивалась с трудом, царапая всеми своими шероховатостями. Бабушка вскочила так резко, что стул с грохотом повалился на пол. Увидев Аню, она прижала руки к лицу и выдохнула сквозь пальцы:
— Дура!
Это было самое страшное ругательство, какое Аня могла от неё услышать. Так бабушка называла внучку только в крайних случаях — когда та разбивала старую дорогущую вазу или едва не дотягивалась пальцами до шипящего на сковороде масла.
От удивления Аня мгновенно перестала бояться и даже немного успокоилась, но бабушка грубо схватила её и поволокла к выходу. Успев оглянуться, Аня заметила, как Настенька открыла глаза и села в гробу.
Снаружи всё ещё лило. От бабушкиного крика Настя проснулась. Хоровод распался, и все побежали в разные стороны, как перепуганные муравьи. Из темноты донесся голос бабы Раи:
— Я же говорила!
***
Той ночью Аня не спала. Бабушка, притащив её домой, долго сидела на кухне, пила чай и молчала. Аня сидела напротив и тоже молчала. За окном шумел дождь, смывая следы странного хоровода, и, казалось, смывая саму память об этой ночи. Но память осталась.
Наутро бабушка отвела Аню в дом деда Кузьмы. Дверь была открыта, внутри пахло ладаном и чем-то сладким. Девочка Настя лежала в гробу, и на этот раз она была неподвижна. Рядом сидели женщины, читали молитвы. Бабушка подвела Аню поближе и сказала:
— Посмотри на неё, запомни. Это Настя. Она умерла прошлой зимой. Утонула в проруби. Мы не могли её похоронить — земля мёрзлая была, ждали весны. А весной... она не захотела уходить.
Аня смотрела на бледное лицо девочки и не понимала.
— Что значит — не захотела?
— А то и значит, — вздохнула бабушка. — Встала она из гроба. Ходит по ночам, ищет, кого бы с собой увести. Мы хоровод водим, песни поём, спать её укладываем — не даём силу взять. Всю деревню на ноги подняли, всех сговорили. И друзей твоих не пустили, чтобы не навредить. И тебя не хотели пускать, да ты уж больно вовремя приехала. Не уберегли.
Аня перевела взгляд на Настю. Та лежала тихо, но теперь Аня знала, что это не просто мёртвая девочка.
— А сейчас? — спросила она шёпотом. — Что сейчас будет?
— А сейчас, — бабушка погладила её по голове, — сейчас мы её похороним по-людски. И ты будешь с нами. Вместе проводим.
В тот день хоронили Настю. Вся деревня собралась у дома деда Кузьмы. Аня стояла рядом с бабушкой и смотрела, как гроб опускают в землю. Никто не плакал — все были серьёзны и сосредоточены. Только когда комья земли глухо застучали по крышке, баба Рая всхлипнула.
Вечером, когда всё закончилось, Аня спросила:
— А теперь что? Она больше не придёт?
— Не должна, — ответила бабушка. — Проводили мы её. Отпели, накормили, спать уложили. Теперь упокоится.
Они сидели на крыльце и смотрели на закат. Дождь кончился, небо расчистилось, и солнце садилось в розовое марево. Аня думала о Насте, о хороводе, о странной песне, которую пела бабушка. Всё это казалось невероятным, но в то же время — настоящим, по-настоящему случившимся с ней.
— Бабушка, — спросила она, — а почему ты раньше не хотела, чтобы я приезжала?
— Боялась, золотце, — честно ответила та. — Боялась, что Настя тебя учует, захочет забрать. Мы и своих-то детей всех по домам попрятали, в город отправили. А ты сама приехала.
— Но ведь всё хорошо кончилось?
— Всё хорошо, — улыбнулась бабушка. — Теперь всё хорошо.
На следующее утро Аня проснулась от того, что в окно светило яркое солнце. На кухне гремела посудой бабушка, пахло блинами. Впервые за всё лето Аня чувствовала себя спокойно и легко. Она вышла во двор и увидела, как соседский мальчишка, которого раньше не было, гоняет мяч. Из дома тёти Марины доносился смех — видимо, приехала дочка с мужем. Деревня ожила, задышала полной грудью.
На прощание бабушка подарила Ане ту самую иконку, что висела у неё в спальне.
— Пусть хранит тебя, — сказала она. — Ты теперь наша, деревенская. Не чужая.
Аня уезжала в конце августа. Всю дорогу до города она смотрела в окно на проплывающие поля и леса и думала о том, что это лето навсегда останется с ней. Оно было странным, пугающим, но оно сделало её старше и мудрее.
Дома её встретили родители. Мама обняла, папа потрепал по голове.
— Ну как отдохнула? — спросили они.
— Хорошо, — ответила Аня. — Очень хорошо.
И это была правда.
***
В жизни каждого человека наступает момент, когда он сталкивается с тем, что не поддаётся объяснению. Со смертью, с тайной, с чем-то, что лежит за гранью привычного мира. И в этот момент самое важное — не отвернуться, не спрятаться, а принять это как часть жизни. Потому что жизнь и смерть всегда идут рядом, и только от нас зависит, научимся ли мы уважать эту границу, не нарушая её.
Аня узнала, что мёртвые могут не находить покоя, если их не проводить как следует. Что живые могут помочь им уйти, даже ценой собственных сил и времени. Что страх — это не повод бежать, а повод быть рядом с теми, кто нуждается в помощи.
Она увозила с собой не только воспоминания о страшном хороводе и мёртвой девочке, но и знание о том, как важно помнить, как важно провожать, как важно не оставлять никого — ни живого, ни мёртвого — без внимания и любви.
Бабушка, проводив внучку, долго стояла на крыльце, глядя вслед уходящей машине. Она знала, что Настя больше не придёт. Что деревня теперь будет жить спокойно. Что всё, что они делали, было не зря. И что Аня, её маленькая, но такая взрослая внучка, теперь понимает это лучше многих.
Лето закончилось. Но память о нём осталась навсегда.
