Пролог
Полгода тишины.
Город отдышался. СМИ забыли о моральном террористе, переключившись на очередные политические скандалы и смерти звезд. Дела «самоубийц» пылились в архиве под грифом «суицид на почве депрессии». Только Ковалев знал правду.
Он не забыл тот голос в трубке: — Последний экспонат оказался слишком чистым.
Эти слова стали его личным проклятием. Чистым? Ковалев не чувствовал себя чистым. Он чувствовал себя помилованным палачом, который случайно понравился смертнику.
Иногда ночью ему казалось, что в зеркале ванной мелькает тень. Он резко оборачивался — никого. Только капли воды на стекле, складывающиеся в букву "К".
Часть 1. Новый почерк
Первой была Ксения Ветрова.
Тридцатипятилетняя владелица сети стоматологических клиник, филантроп, меценат, "Женщина года" по версии глянца. Ее нашли в собственном кабинете: она сидела в кресле для пациентов с открытым ртом, в котором застыла бормашина. Рот был полон золотых коронок. Ее собственных, вырванных с корнем.
Рядом на стерильной салфетке лежала антикварная пуговица.
Ковалева вызвали на место преступления в шесть утра. Когда он увидел пуговицу, сердце пропустило удар. Но что-то было не так. Раньше Коллекционер не убивал. Он доводил до самоубийства, но не убивал сам. А здесь была явная, грубая, почти театральная расправа.
— Почерк другой, — сказал Саша, брезгливо разглядывая тело. — Слишком кроваво. Наш псих никогда не пачкал руки.
— Наш псих не убивал, — поправил Ковалев. — А этот убил. Значит, это либо подражатель, либо...
— Что?
— Либо коллекция сменила владельца.
Часть 2. Чужие грехи
Второй нашли через три дня. Директор хосписа, собиравший миллионы на лечение детей, но отправлявший больных в обычные больницы «доживать», экономя на обезболивающих препаратах. Его тело обнаружили в палате хосписа, укрытым казенным одеялом. Причина смерти — передозировка морфием, который он воровал у пациентов.
Рядом — монета. Старая, царская.
Ковалев метался между версиями. Подражатель не мог знать про монеты и пуговицы — детали не публиковались в прессе. Значит, это кто-то свой. Кто-то, кто имел доступ к старым делам. Или... к самому Коллекционеру.
Он снова полез в архив. Изучил всех жертв первой волны. Риелторша, журналист, хозяин приюта, блогер, судья Веков... Веков. Именно с него началась охота на самого Ковалева.
Ковалев поднял личное дело Векова. Судья на пенсии, вдовец, детей нет. Но в графе «родственники» значилась сестра, умершая десять лет назад. А в графе «опекунство» — пусто. Веков не имел опекаемых, но запросы в детские дома делал регулярно. Странно для одинокого мужчины.
Дальше — больше. Ковалев нашел старого знакомого Векова, бывшего следователя, который рассказал странную вещь: у Векова был воспитанник. Мальчик, которого он взял из детдома лет пятнадцать назад, оформил опекунство неофициально, «по знакомству», без бумаг. Мальчик жил у него года три, а потом исчез. Веков говорил, что парень сбежал в столицу.
— Как звали мальчика? — спросил Ковалев, чувствуя, как холодеет спина.
— Имени не помню. Но фамилию дал Веков свою. Веков. А звали... Кирилл? Да, Кирилл Веков.
Часть 3. Ученик
Кириллу Векову сейчас должно быть около двадцати пяти. Если он жив, если он тот самый мальчик, которого судья растил как сына, а потом выгнал или... что-то случилось.
Ковалев поднял старые ориентировки. Нашел запись трехлетней давности: молодой человек, задержанный за мелкую кражу в книжном магазине. Украл редкое издание по психологии манипуляции. Дело закрыли за примирением сторон, но отпечатки пальцев остались.
Ковалев сравнил их с отпечатками с места убийства стоматологини. Совпало.
— Это он, — выдохнул Саша. — Но зачем ему убивать? Коллекционер не убивал.
— Коллекционер учил другому, — Ковалев потер переносицу. — Он учил наказывать, не пачкая рук. Но ученик оказался талантливее учителя. Или злее. Или... он мстит не просто грешникам. Он мстит за учителя.
— За Векова? Но Веков умер от инфаркта. При чем тут убийства?
— А если не от инфаркта? Если ученик решил, что мы довели старика до смерти? Или сам старик был его первой жертвой, а мы не поняли?
Ковалев вспомнил тело Векова. Чистый стол, пуговица, инфаркт. Идеальное убийство для того, кто умеет играть в чужие головы. Что, если Веков не был Коллекционером? Что, если он был первой жертвой ученика, а ученик потом просто продолжил его дело, используя старые записи?
Тогда все сходилось. Ученик нашел дневники или записи Векова — настоящего Коллекционера. Увидел список грешников, которых старик не успел наказать. И начал мстить за двоих: за себя (сирота, которого выгнали) и за приемного отца.
Часть 4. Исповедь в прямом эфире
Ковалев объявил розыск Кирилла Векова. Но парень словно сквозь землю провалился. Ни соцсетей, ни друзей, ни работы. Призрак.
Через неделю нашли третью жертву. Известного телеведущего, который много лет домогался стажерок. Его тело обнаружили в студии, перед камерой. Камера работала. На записи было видно, как ведущий в одиночестве сидит в кресле, смотрит в объектив и говорит:
— Я виноват. Я пользовался властью. Я брал деньги за эфиры. Я ломал судьбы. Простите меня.
Потом он взял со стола ножницы и воткнул себе в горло.
Рядом с телом — пуговица.
— Это уже похоже на старого Коллекционера, — заметил Саша. — Довел до самоубийства, записал покаяние. Но он же убил врача-стоматолога своими руками. Почему здесь почерк изменился?
— Потому что это не убийство, — тихо сказал Ковалев. — Это репетиция. Он учится. Он пробует разные методы. Стоматологиня была первой — он злился, не сдержался. Хоспис — эксперимент с передозировкой. А здесь — классика. Он становится лучше. Он становится... учителем.
Ковалев понял страшную вещь: ученик превзошел мастера. Он не просто коллекционирует грехи. Он коллекционирует способы наказания. Он создает каталог смертей.
Часть 5. Последний экспонат
Письмо пришло на электронную почту Ковалева в три часа ночи.
— Майор. Вы искали меня. Я знаю. Вы хотите понять, почему я делаю то, что делаю. Вы хотите поговорить с учеником, чтобы найти учителя. Но учителя больше нет. Я убил его. Не руками — головой. Я внушил ему, что он виноват. Я заставил его поверить, что его коллекция — это грех. И он умер от стыда. Инфаркт — это просто тело, не выдержавшее груза совести.
Вы были правы, майор. Коллекционер хотел, чтобы его остановили. Но остановили не вы, а я. Я забрал его дело. Я доведу его до конца.
Список длинный. В нем много имен. Но знаете, кого в нем нет? Вашего. Вы чистый. Вы единственный, кто посмотрел в зеркало и не отвернулся.
Я не трону вас. Но я хочу, чтобы вы смотрели. Чтобы вы видели, как грешники получают по заслугам. Вы будете моим зрителем. Моим главным зрителем.
Следующий — судья, который отпустил педофила. Он умрет на скамье подсудимых, где должны были сидеть его жертвы. Приходите. Завтра, 15:00, городской суд. Я оставлю для вас место в первом ряду.
Ваш, ученик Коллекционера.
Ковалев рванул в суд. Зал был полон. Судья, пожилой мужчина с лошадиным лицом, вел процесс по какому-то хозяйственному делу. Ковалев вглядывался в лица присяжных, зрителей, охраны.
В 15:05 судья побледнел, схватился за сердце и рухнул на стол.
Скорая приехала быстро, но помощь судье уже не понадобилась. Врач констатировал остановку сердца. В кармане мантии нашли пуговицу.
Ковалев выбежал в коридор. Никого. Только молодой человек в форме курьера стоял у выхода, держа в руках конверт.
— Вам, — сказал он, протягивая письмо. — Сказали, срочно.
Ковалев разорвал конверт. Внутри лежала фотография. На ней Ковалев сидел в первом ряду зала суда, жадно вглядываясь в лица. А сзади, прямо за его спиной, стоял улыбающийся парень с бейджем «Техник».
Подпись внизу:
— Вы искали меня, а я все это время искал вас. Мы встретились глазами, когда судья падал. Вы не узнали меня. Никто не узнает. Я — никто. Я — ваша тень. Я — тот, кто делает грязную работу за чистых.
Спасибо за компанию. Скоро увидимся.
P.S. Следующее шоу будет особенным. Я хочу, чтобы вы участвовали. Не как зритель. Как судья. Я пришлю вам список грешников, которые избежали наказания. Выберите одного. И я докажу вам, что справедливость существует. Если откажетесь — я выберу сам. Но тогда жертвой станете не вы. А кто-то из ваших. Например, Саша. Он тоже не без греха, правда? Помните то дело с превышением? Он тогда избил задержанного. Никто не узнал. Кроме меня.
Жду решения. Время пошло.
Эпилог
Ковалев стоял у окна в пустом кабинете. В руках — список. Десять имен. Десять грешников, которых закон не тронул. Десять жизней, которые он должен оценить.
Или одна жизнь — Сашина.
За окном темнело. Город готовился к ночи. А где-то в этой темноте ходил ученик, ждал ответа, улыбался и раскладывал по карманам пуговицы.
Ковалев достал телефон. Написал ответ на почту, с которой пришло письмо:
— Я выбираю не из списка. Я выбираю тебя. Выходи играть по-взрослому.
Через минуту пришел ответ:
— Добро пожаловать в игру, майор. Правила простые: поймай меня, если сможешь. Но помни — пока ты ищешь меня, я ищу грехи твоих близких. У тебя неделя. Идет?
Ковалев улыбнулся в темноту окна.
— Идет.
Подписывайтесь, чтобы узнать, кто победит в схватке детектива и ученика Коллекционера, и какой грех окажется самым страшным в новой коллекции.