Отец умирал очень по-отцовски — молча.
Даже аппараты вокруг него пищали как-то вежливо, будто тоже понимали, с кем имеют дело. Он вообще всю жизнь прожил так, словно лишнее слово — это роскошь, которую приличный человек себе не позволяет. Не был грубым, не был жёстким, не был холодным в том простом, бытовом смысле, который легко объяснить чужим детям: «твой отец просто такой человек». Нет. Он мог починить табуретку без просьбы, принести мне зимой мандарины, молча оставить пакет у двери, если я болела, и раз в год, всегда в один и тот же день, вымыть мамино окно снаружи, хотя мы жили на четвёртом этаже, а я от одного вида его спины на подоконнике седела на пять лет.
Но говорить о себе он не умел.
Или не хотел.
О маме — особенно.
Если я в детстве спрашивала: «А вы с мамой где познакомились?», он отвечал: «На танцах».
Если спрашивала: «А какая она была до меня?», он говорил: «Красивая».
Если пыталась вытащить что-то ещё, ставил чайник, доставал хлеб, спрашивал, не холодно ли мне, и разговор заканчивался, даже не начавшись.
После маминой смерти он и вовсе закрыл эту дверь окончательно.
А потом, за три часа до конца, открыл другую.
Он лежал в палате после второго инсульта. Серое лицо, потрескавшиеся губы, пальцы, которые всё время будто что-то искали на простыне — то ли край, то ли опору. Я сидела рядом и читала ему новости из телефона, хотя сама не понимала зачем. Возможно, просто потому, что взрослые дочери всегда начинают говорить всякую ерунду, когда боятся услышать тишину.
— Пап, — сказала я, — у Лиды Павловны с третьего этажа опять кот с балкона сбежал. Представляешь? Третий раз за месяц.
Он не ответил.
Я положила руку на одеяло, поверх его руки. Кожа была тонкой, сухой, чужой. Не отцовской уже. Больничной.
И вдруг он открыл глаза.
Не мутно. Не сквозь. По-настоящему.
Посмотрел на меня так ясно, что я сразу наклонилась ближе.
— Пап?
Он шевельнул губами.
Я ничего не поняла.
— Что?
Он с трудом вдохнул, и я услышала:
— Лида.
Я подумала сначала, что ослышалась. Что он повторил «Лида» просто потому, что я только что говорила про соседку.
— Лида Павловна? Кот?
Он чуть поморщился. Будто даже умирая, не одобрял моей тупости.
Потом медленно, с усилием, сказал:
— Не та… Лида… с жасмином… Скажи… я пришёл… поздно… не забыл…
Его пальцы слабо сжали моё запястье.
— Какая Лида, пап? Кто это?
Но он уже смотрел не на меня. Куда-то левее. Туда, где, возможно, умирающим открывают другой коридор, без больничных стен и белых халатов.
Через три часа его не стало.
Потом были похороны. Те самые, после которых у тебя не остаётся ни слёз, ни мыслей, только ватная усталость и ощущение, что все вокруг слишком бодро ходят по твоему горю в обуви.
Потом были венки, автобус, люди в чёрном, соседка, шепчущая: «Держись, Катя», двоюродный брат Серёжа, пахнущий табаком и морозом, тётя Тамара — папина младшая сестра — в креповом платке и с лицом человека, который заранее приготовил не только слёзы, но и все правильные фразы.
— Он тебя любил, — сказала она на кухне после поминок, убирая со стола селёдку. — Просто показать не умел.
Я тогда только кивнула.
Потому что спорить было не о чем. Любил. Не умел. Это я и так знала.
Но потом, когда остались только мы с тётей Тамарой, уже под вечер, когда чай в кружках давно остыл, а квартира пропахла варёной картошкой, лекарствами и чужими пальто, я всё-таки спросила:
— Тёть Том… А кто такая Лида?
Она подняла голову слишком резко.
Вот именно слишком. Не удивлённо, не задумчиво — настороженно.
— Какая Лида?
— Папа перед смертью сказал это имя.
Тётя Тамара тут же отвела глаза к мойке.
— Ой, Катя, что люди только не бормочут перед смертью. Лекарства, температура, мозг путается.
— Он не бормотал. Он сказал очень ясно.
Она взяла губку и стала тереть чистую тарелку так, будто та её лично оскорбила.
— Тебе сейчас не это надо в голову брать.
— А что надо?
— Жить дальше. Квартиру оформлять. Бумаги смотреть. Не копаться в бреде.
Вот тут что-то внутри меня и зацепилось.
Не за слово «бред». За то, как быстро она хотела эту тему закрыть. Не мама бы — мама, наоборот, вцепилась бы в странное слово и три ночи потом не спала. А тётя Тамара вдруг стала спешной, сухой, почти злой.
— Ты знала такую женщину? — спросила я.
— Нет.
Сказано было слишком быстро.
Я промолчала.
И в этот момент, видимо, тётя Тамара поняла, что промолчала я не от доверия, а потому что запомнила.
Папину квартиру я разбирала одна.
Точнее, не разбирала — сначала просто ходила из комнаты в комнату и открывала шкафы, как будто от этого отец мог найтись в каком-нибудь из них между лыжным костюмом и коробкой с гвоздями. После смерти человека вещи становятся не вещами, а ловушками. Вот его очки. Вот пульт с замотанной скотчем крышкой. Вот майка, в которой он красил батарею. Вот чашка со следом чая. Всё как будто живое, а самого человека нет. Очень странное издевательство.
Папа жил один последние восемь лет, после мамы. Ремонт не делал. Заставку на телевизоре так и не настроил. На балконе держал банки с гайками, будто всё ещё собирался когда-нибудь «разобраться». На кухне висела старая занавеска с подсолнухами — мамина, я сто раз обещала ему купить новую, а он всё отвечал: «Эта ещё висит».
У таких людей прошлое не уходит. Оно просто оседает тонкой пылью на верхних полках.
Я начала с верхних полок.
В большой комнате был его сервант — старый, тёмный, ореховый, с тяжёлыми дверцами. Я помню его всю жизнь. Внизу — посуда «на праздник», сверху — книги, документы, альбомы. В самом дальнем углу, за томиком Чехова и подшивкой «Науки и жизни», стояла железная коробка из-под шурупов. Обычная мужская коробка, невзрачная, зелёная. Если бы не его слова в палате — про то, что он пришёл поздно, — я, может, и не обратила бы на неё внимания.
Но обратила.
В коробке не было шурупов.
Там лежали два конверта, старая чёрно-белая фотография, засохшая веточка чего-то тонкого и белого, перевязанная ниткой, и листок бумаги с адресом, написанным папиной рукой.
«Лидия Аркадьевна Соколова. Город Михайловск, Зелёный переулок, дом 7. Дом с жасмином.»
У меня по спине будто кто-то провёл ледяной линейкой.
Я села прямо на пол.
На фотографии молодой отец — лет двадцати пяти, не больше. Худой, смешной, с невероятно светлыми глазами и той неловкой прямой осанкой, которая потом осталась у него на всю жизнь. Рядом — женщина. Совсем не мама. Высокая, с тёмной косой, в светлом платье, и смотрела она не в объектив, а на него. Так смотрят только очень влюблённые люди и собаки, которых наконец выпустили с поводка. На обороте карандашом было написано: «На память о том лете. Если что — всё равно было не зря. Л.»
Я долго сидела с этой фотографией и чувствовала одновременно всё и ничего.
Не ревность к матери. Не обиду на отца. Скорее — странный холод. Будто я вдруг обнаружила в собственной семье комнату, которую много лет проходила мимо, потому что думала, что за дверью кладовка, а там, оказывается, целая чужая квартира.
Первый конверт был пустой, без марки. Во втором лежали три письма. Не отправленные. Написанные отцом. На тонкой бумаге в клетку, теми чернилами, которые уже местами выцвели в коричневый.
На первом — дата: июль 1987 года.
«Лида.
Я пришёл на вокзал, а мне сказали, что ты уехала утром. Я ещё не понял, куда и зачем, только увидел, что от тебя нет ни одного письма, кроме слов матери, а ей я теперь верю хуже чужих. Если ты уехала сама — значит, я это заслужил. Если тебя уговорили — я всё равно виноват, потому что опоздал. Я должен был прийти раньше, а не думать, что всё ещё можно отложить на завтра...»
Я читала, и у меня дрожали руки.
Во втором письме он писал короче, злее:
«Мне сказали, что ты решила не ломать мне жизнь. Это не твои слова. Ты никогда не говорила так гладко. Я обошёл весь переулок, и никто не открыл. Только соседка сказала, что у калитки жасмин обрезали. Это я помню хуже всего.»
В третьем — почти через год:
«Лида, я не знаю, куда тебе писать. Может, уже и не надо. У меня родилась дочь. Я смотрю на неё и думаю, какой я подлец, что пишу тебе это, но не сказать не могу: если бы ты тогда не исчезла, всё было бы иначе. Или не было бы меня такого, каким я стал. Не знаю. Если ты счастлива, не отвечай. Если несчастлива — я всё равно ничего уже не исправлю.»
Я положила письма обратно и долго сидела, уставившись в стену.
У меня родилась дочь.
То есть, когда появился я, он уже писал другой женщине, что всё могло быть иначе.
Это было больно. Но не так, как я ожидала бы от такого открытия. Не острой болью предательства. Скорее тихой, стыдной. Потому что вместе с этой болью вдруг пришло другое чувство: жалость к отцу. Огромная, тяжёлая, взрослая жалость. Не к папе, который не купил тебе велосипед. Не к старику в больнице. К молодому мужчине, который в какой-то точке своей жизни что-то страшно не успел, а потом так и прожил с этим «не успел» вместо сердца.
Но кто она была?
И почему я никогда о ней не слышала?
Я поехала к тёте Тамаре в тот же вечер.
Она жила на другом конце города, в хрущёвке с полированным коридором и вечным запахом подгоревшего лука. Открыла не сразу. Увидела меня, увидела моё лицо — и тоже всё поняла сразу.
— Нашла, — сказала она.
Не спросила. Сказала.
Я вошла.
— Кто такая Лида?
Тётя Тамара села за кухонный стол так тяжело, как садятся люди, которые устали скрывать старую семейную гадость, но всё ещё надеются, что можно обойтись полуправдой.
— Первая его любовь, — сказала она. — До твоей матери.
— Почему я о ней не знала?
— Потому что ты была ребёнком. А потом уже какой смысл?
— Смысл всегда есть, если это имя человек называет перед смертью.
Она потерла пальцами висок.
— Катя, всё было давно. Ещё до тебя. Ещё до вашей матери.
— Не называй её «вашей матери». Это и твоя невестка была двадцать лет.
— Была, — устало сказала тётя. — И хорошая была. Но мы сейчас не про Нину.
Она помолчала, потом всё-таки заговорила.
История оказалась хуже и проще, чем я успела себе придумать.
Лида жила в небольшом доме в рабочем посёлке под городом. Уже с дочкой. Не папиной — от первого брака. Первый муж то ли пил, то ли просто исчез, оставив ей ребёнка и долг по шкафу. Отец познакомился с ней на почте. Смешно, почти киношно. Она получала перевод, он пришёл за бандеролью от армейского друга. Он тогда только вернулся из армии, работал на заводе, был упрямый, красивый и, по словам тёти Тамары, «совсем без мозгов, но с принципами». Влюбился сразу. Плевать хотел, что у неё ребёнок, что у неё уже была жизнь до него, что их мать — моя бабушка — от одного имени Лиды перекрещивалась так, будто в дом тянули не женщину, а коллективное несчастье.
— Она ему сказала: «Если пойдёшь против матери, потом будешь меня за это ненавидеть». А он смеялся, — вспоминала тётя Тамара. — Думал, что это всё молодость, всё переборется.
— И что случилось?
Тётя Тамара посмотрела в окно.
— Мать случилась.
Я молчала.
— Ты бабушку помнишь смутно, а я хорошо, — сказала она. — Она могла в лицо ничего не сказать, а сделать так, что человек сам себя виноватым почувствует. Лиде она прямо заявила: «Чужого ребёнка я в этот дом не пущу». Брату говорила, что он губит жизнь. Потом заболел дед, потом на заводе была история с сокращением, потом ещё что-то. Всё это навалилось, и он стал тянуть. Не отказывался. Тянул. А такие вещи, Катя, нельзя тянуть. Их или делают, или теряют.
— А письма? — спросила я. — Почему он пишет, что пришёл поздно?
Тётя Тамара закрыла глаза.
— Потому что мать перехватила её записку.
— Что?
— Лида написала ему, что уезжает к тётке в Михайловск. Что не будет больше жить, как на пороховой бочке, и не хочет, чтобы её дочка всё это слушала. Просила его прийти на вокзал, если он всё-таки решил быть с ними. Записка лежала в коридоре под зеркалом. Мать нашла её раньше него. И не отдала.
У меня в груди стало пусто.
— И ты знала?
Тётя Тамара не сразу ответила.
— Узнала потом. Уже когда Лида уехала. Мать в сердцах проговорилась. А брат… брат думал, что она просто исчезла. А потом нашёл записку уже поздно. Поехал на вокзал, конечно. Но уехала она утром.
Я встала.
Потом снова села. Потому что ноги вдруг стали ватными.
— И он после этого женился на маме?
— Не сразу.
— Но женился.
— Да.
— Любил её?
Тётя Тамара посмотрела на меня как-то странно. Очень по-стариковски. С жалостью не ко мне, а к самому вопросу.
— По-своему — да. Нину он уважал. Берёг. Не обижал. Только… не так, как Лиду. Это было видно. И Нина, наверное, тоже понимала, только никогда не спрашивала вслух.
Я не знала, что на это сказать.
Потому что взрослые дети хотят о родителях не правду. Они хотят удобную схему. Чтобы папа любил маму. Чтобы мама была главной любовью. Чтобы всё сложилось именно так, как должно было. А не как получилось у людей, которым то мать мешает, то гордость, то поздний поезд.
— Почему он не нашёл её потом? — спросила я. — Адрес же был.
— А вот тут, Катя, — тётя Тамара горько усмехнулась, — начинается та часть, где брат уже виноват сам. Сначала всё думал — съезжу, напишу, найду. Потом твоя мать забеременела. Потом родилась ты. Потом мать заболела. Потом жизнь. Потом уже стыдно было. А потом поздно.
Поздно.
То самое слово из палаты.
Я вернулась домой уже ночью. Села на папин диван, положила перед собой фотографию с той женщиной и вдруг впервые в жизни очень по-взрослому разозлилась на отца.
Не за то, что любил другую до мамы. Люди не обязаны начинаться с нас.
А за то, что молчал так долго, будто молчание может кого-то спасти.
Нет. Оно только делает из живых лишних людей в собственной семье.
Утром я поехала в Михайловск.
Это был тот самый маленький город, где всё кажется чуть-чуть замедленным: электрички дышат устало, вывески выцвели, на вокзале пахнет пирожками и мокрым железом, а продавщица в киоске смотрит на тебя так, будто знает не только что ты купишь, но и почему ты грустная.
Зелёный переулок нашёлся быстро. Дом с жасмином — тоже.
Жасмин, конечно, уже отцвёл. Но кусты у калитки стояли такие густые, будто весной там должен быть не запах, а целый приговор.
Я постояла у ворот минуту, как идиотка. Потом всё-таки нажала на звонок.
Открыла женщина лет семидесяти. Невысокая, худая, в тёмной кофте, с теми же глазами, что на старой фотографии. Только теперь в них было не влюблённое лето, а прожитая жизнь. Очень большая, очень тихая.
— Вам кого? — спросила она.
И у меня внезапно пересохло во рту.
— Простите… Вы Лидия Аркадьевна?
Она кивнула.
— Да.
— Меня зовут Катя. Я… дочь Виктора Романова.
Лицо у неё не дрогнуло сразу. Только рука на калитке чуть сжалась.
Потом она медленно сказала:
— Поздно ты пришла, Катя.
Я даже растерялась.
— В каком смысле?
— В том самом, в каком он всю жизнь жил, — ответила она. — Поздно.
И открыла калитку.
Дом был маленький, ухоженный, с чистым коридором и кружевной занавеской на кухне. На подоконнике стояли пеларгонии. На стене — часы с кукушкой, которые, к счастью, молчали. На столе — варенье в стеклянной вазочке и блюдце с сушками. Обычная пожилая кухня. Только у меня ощущение было такое, будто я не в дом вошла, а в папину недоговорённую молодость.
Лида поставила чайник.
Не суетилась. Не ахала. Не спрашивала лишнего.
— Он умер? — спросила она, пока вода шумела на плите.
— Да.
Она кивнула. И больше ничего.
Я сидела на краешке стула и не знала, с чего начать. С «простите»? С «он перед смертью назвал ваше имя»? С «я не знала, что вы существуете»? Все варианты звучали глупо.
Спасла она сама.
— Тамара жива? — спросила Лида.
— Да.
— Значит, она тебе рассказала.
— Да.
Лида усмехнулась одним уголком губ.
— Поздно, но рассказала. Уже достижение.
Я достала из сумки фотографию и письма. Положила на стол.
Она посмотрела. Очень спокойно. Как будто не на свою молодость смотрела, а на старую квитанцию за свет.
Потом взяла фотографию в руки.
— Это у речки, — сказала тихо. — Мы тогда ездили на велосипеде. У меня платье было чужое, соседка дала. А он всю дорогу вёз его на руле, потому что я боялась ехать сама.
У меня защипало в носу.
— Он перед смертью сказал: «Скажи, я пришёл. Поздно. Не забыл». Я не знала, что это значит.
Лида долго молчала.
Потом очень аккуратно положила фотографию обратно.
— Значит, помнил, — сказала она.
— Вы… вы ждали его тогда?
Она посмотрела на меня прямо. И от этого взгляда мне стало стыдно за свой вопрос. Не потому что он был бестактный. А потому что ответ, видимо, и так был написан у неё на лице сорок лет назад и никуда не делся.
— Я стояла на вокзале до отправления, — сказала Лида. — Потом ещё после. Думала, вдруг прибежит. Не прибежал. А потом пришла его мать и сказала: «Витя не придёт. Сказал, что чужой ребёнок ему не нужен, а с вами он натерпелся уже заранее». Я ей не поверила сначала. Потом поверила. Потому что он не пришёл.
У меня вспыхнули щёки.
— Он не знал о записке.
— Теперь уже знаю, — сказала Лида. — Давно знаю. Тамара через годы проговорилась.
— И вы… простили его?
Она налила нам чай.
— Ты очень молодая ещё, Катя. Думаешь, прощение — это какая-то торжественная минута. Нет. Оно приходит как усталость. Сначала ты злишься, потом живёшь, потом растишь ребёнка, потом хоронишь своих, потом понимаешь, что носить это в себе тяжелее, чем отпустить. Я не его простила даже. Я себя пожалела.
— А он знал, что вы всё-таки поняли?
Лида покачала головой.
— Нет. Он звонил один раз. Через много лет. Уже когда твоя мать умерла.
Я вздрогнула.
— Что?
— Да. Позвонил. Сказал: «Это Витя». А я и так знала. У него голос не изменился. Только внутри всё осыпалось. Он спросил, как я живу. Я сказала: «Нормально». Он спросил, счастлива ли я. Я сказала: «Теперь уже да». И он повесил трубку.
— Вы его не остановили?
— А зачем? — Она посмотрела в окно, на жасмин. — Он звонил не ко мне. К своей вине. А с ней человек должен сам договариваться.
Я сидела и не могла шевельнуться.
То есть отец не просто молчал. Он однажды всё-таки дотянулся до прошлого. Позвонил. Услышал. И снова ушёл. В свою тишину. В свою дочь. В свою позднюю старость, где каждый год, наверное, становился тяжелее не из-за спины, а из-за того самого опоздания.
— Он был хороший? — спросила я вдруг.
Лида улыбнулась странно. Очень мягко.
— Был. И трус был. И хороший был. И упрямый. И поздний. Люди редко бывают чем-то одним, Катя. Это только детям хочется, чтобы отцы были или святые, или подлецы. На самом деле самые мучительные — те, кто могли бы стать счастьем, если бы однажды сделали не один шаг, а два.
Я не выдержала и заплакала.
Тихо. Без всхлипов. Просто сидела на её кухне, у чужого жасмина, и плакала по отцу, которого, как выяснилось, не знала и наполовину.
Лида не утешала.
Только подвинула ко мне блюдце с сушками, как это делают старые женщины, когда понимают: сейчас человеку не слова нужны, а право не собираться слишком быстро обратно.
Потом она встала и ушла в комнату. Вернулась с маленькой деревянной шкатулкой.
— Возьми, — сказала она.
Внутри лежали два билета на электричку, выцветшая открытка с видом Волги и тонкое мужское кольцо.
— Это его? — спросила я.
— Да. Он тогда на вокзале не пришёл, а кольцо у меня уже было. Я его сохранила не потому, что ждала. Просто выбросить рука не поднялась. А теперь, наверное, пора вернуть.
Я взяла кольцо в ладонь. Оно было лёгкое. Почти невесомое. И от этого стало ещё хуже. Как может целая чужая жизнь уместиться в такой пустяковой вещи?
Перед уходом я всё-таки спросила:
— А почему он назвал вас именно перед смертью? Как вы думаете?
Лида долго думала.
Потом сказала:
— Потому что в конце человек вспоминает не всё подряд. А то место, где сам себя потерял. У него, видимо, это было там. На вокзале.
На обратном пути я не смотрела в окно электрички.
Сидела, сжав в кармане кольцо, и думала о маме.
Знала ли она всё? Чувствовала ли? Любила ли его так, как он любить не умел? Простила ли ему эту невидимую комнату в сердце, куда он никого не пускал? Ответов не было. И, наверное, уже не будет.
Но почему-то, впервые за много лет, мне стало жалко и её тоже — не как мою маму, а как молодую женщину, которая, возможно, однажды вышла замуж за человека с полупустыми руками и всю жизнь грела то, что ей досталось.
Когда я вернулась, на автоответчике мигало сообщение от тёти Тамары.
— Катя, ты куда пропала? Перезвони.
Я перезвонила.
— Я ездила к Лиде.
Молчание в трубке было долгим.
— И что? — спросила она наконец.
— Ничего, тёть Том. Всё уже давно случилось до нас.
Она тяжело вздохнула.
— Знаешь, брат потом много лет не мог матери этого простить. Только никогда не говорил. Ходил, работал, молчал. А однажды сказал мне: «Тома, не давай никогда за меня решать. Я потом всю жизнь буду жить не там». Я тогда ещё не поняла. А теперь, видимо, понимаю.
— Почему ты мне раньше не рассказала?
— Потому что думала, тебе не надо знать отца таким. Слабым.
Я стояла у окна, смотрела на мокрый двор, где дети гнали мяч по лужам, и вдруг поняла одну важную вещь.
— Нет, тёть Том. Мне как раз надо было знать его таким. Не слабым. Живым.
Через два дня я пошла на кладбище.
Положила на могилу не только цветы, но и то самое кольцо — в маленьком конверте, чтобы не потерялось в земле раньше времени. Дурацкий, почти детский жест. Но мне почему-то было важно завершить за него хоть что-то.
Снег уже сошёл. Земля была чёрная, тяжёлая. Ветер шевелил ленты на венках, рядом кто-то читал полушёпотом молитву, и всё вокруг выглядело так буднично, что мне стало легче. Смерть вообще очень не любит пафоса. Она всегда происходит на фоне чего-то бытового: грязных ботинок, автобусного расписания, плохой погоды.
— Я её нашла, — сказала я вслух. — Она вас простила. Хотя, по-моему, больше себя. И да, ты правда пришёл. Просто поздно.
Я стояла ещё немного, а потом неожиданно добавила:
— Но знаешь что? Мне всё равно было бы проще, если бы ты хоть раз рассказал это сам.
Ветер дунул в лицо, и я почему-то улыбнулась.
Не от счастья.
От ясности.
Отец не был тем человеком, которым я его себе рисовала. Не был идеально верным мужем, не был цельным, не был прозрачным. Он был человеком с виной, с трусостью, с опозданием, с молчанием, которое растянулось на десятилетия. И в то же время — тем самым моим отцом, который приносил мандарины, мыл окна, не забывал мой день рождения и однажды зимой прошёл пешком весь район, потому что я в десятом классе написала ему записку «не переживай, я у Оли», а он не увидел её вовремя.
Это и было труднее всего принять.
Что хорошие люди иногда ломают чужую жизнь не потому, что злые. А потому, что не приходят вовремя.
На выходе с кладбища я купила у бабушки у ворот маленький кустик жасмина.
Не знаю зачем. Вернее, вру — знаю. Я отвезла его на дачу и посадила у забора. Весной он, может, и не приживётся. А может, наоборот, вцепится в нашу землю так же упрямо, как когда-то вцепилась в папину память.
И, возможно, когда он зацветёт, я наконец перестану думать не о той женщине, которую не знала, а о том, что перед смертью отец всё-таки успел сделать единственную честную вещь за много лет.
Назвать её имя.
А всё остальное — поздно, неловко, криво, по-человечески — пришлось договаривать уже мне.