На второй день лагерной смены у Олеси появилось не совсем безосновательное ощущение, что кто-то из ребят, видимо, заметивших эту книжку мельком, желает её украсть. С тех пор она не расставалась с ней ни днём, ни ночью. Олеська чувствовала себя ответственной за сохранность этой ценной вещи и не могла даже в мыслях допустить, чтобы с ней хоть что-то случилось. Ире и Кате было, разумеется, гораздо легче. Конечно, они тоже в меру сил помогали Олеське охранять книгу, но они относились к этому совсем не так трепетно, как она.
Честно говоря, потом, с грустью вспоминая эту их весьма странную дружбу, Олеся никогда так и не смогла понять, что вообще связывало её с этими девочками. Со стороны казалось, - и не без оснований, - что у них просто не может быть ничего общего. Однако, - поди-ка ты!.. – они подружились, да ещё так крепко, что не побоялись настроить против себя весь окружающий мир. Гораздо позже Олеська осознавала, что они все трое были довольно-таки мрачноватой компанией, на которую все окружающие косились с раздражением и неодобрением. В классе они открыто противопоставили себя всем, хотя, в принципе, глядя правде в глаза, в этом совершенно не было никакой необходимости. Тем более, что все остальные ребята тоже заразились Олеськиной мечтой о милиции, - то есть, были, вроде как, их единомышленниками, а никак не врагами. И им всем, наоборот, следовало бы объединиться с ними, подружиться, - ведь у них всех в действительности были совершенно одинаковые цели и стремления. Но не тут-то было!.. Даже в своих одноклассниках они почему-то увидели смертных врагов, - не больше, не меньше, - и никак не желали даже попытаться найти с ними общий язык.
В лагере повторилась та же самая история. Их терпеть не мог весь отряд во главе с вожатым. Олеська в определённой степени переживала из-за этого, но, признаться, не слишком сильно. Ведь рядом были они, её верные боевые подруги, которым она доверяла, как самой себе. Она твёрдо знала, что они никогда её не подведут, и поэтому осуждение всех остальных для неё ровным счётом ничего не значило.
Лагерная смена закончилась. Они все вернулись домой. В школе началась третья четверть. И в один из первых же дней этого второго полугодия Олеська поссорилась со своими верными боевыми подругами.
Откровенно говоря, это даже и ссорой-то назвать было нельзя. Просто Олеся что-то не поделила с Катей Торкачёвой, - причём, их размолвка произошла из-за какой-то мелочи, не заслуживающей особого внимания. Ира Лебедева, по своей извечной привычке, не стала вмешиваться и открыто принимать чью-либо сторону. Но, когда на следующий день Олеська пришла в школу, оказалось, что её верные боевые подруги, за которыми она была готова идти и в огонь, и в воду, уже успели примкнуть к куда более дружелюбной компании Марины Четвертной, с радостью открывшей им объятия. А Олеська в очередной раз осталась в гордом одиночестве, под градом насмешек и издёвок.
К счастью для неё самой, к одиннадцати годам у неё давно уже выработался иммунитет к любым оскорблениям подобного рода. В ответ на их многочисленные насмешки Олеська лишь гордо расправляла плечи и вскидывала свой упрямый подбородок ещё выше, никак не показывая, что они достигают цели. И, хотя одноклассники интуитивно и догадывались, что она далеко не так бесчувственна, как пытается это изобразить, Олеська ни разу не дала им реального повода удостовериться в этом. Ну, а поскольку довольно бессмысленно смеяться над человеком, который на это совершенно никак не реагирует, то, некоторое время спустя, её оставили в покое.
Справиться с внезапно навалившимся на неё одиночеством оказалось гораздо труднее.
Нет, нельзя было сказать, что Олеська превратилась в парию, с которой никто не желал знаться. Помимо закадычных подруг Марины Четвертной и примкнувших к ним теперь Кати и Иры, в их классе было ещё немало девочек, не относящихся, вроде бы, явно, ни к той, ни к другой компании. И Олеська, конечно же, могла общаться с ними, сколько ей было угодно, но это было уже сосем не то… И она ужасно страдала из-за этого своего вынужденного одиночества…
Впрочем, Олеська заранее знала, что особенно мучительными будут только лишь первые две-три недели. А потом все привыкнут к сложившейся ситуации, и жизнь опять войдёт в свою колею. Даже она сама, что самое главное, скоро привыкнет и перестанет придавать случившемуся такое серьёзное значение. Большую часть своей недолгой пока ещё жизни Олеська была одинока и никогда не видела в этом ничего особенного. Просто за последнюю пару месяцев она уже слишком привыкла к своим подругам, и потерять их теперь вот так, в одночасье, было особенно мучительно.
Но, как выяснилось чуть позже, это было ещё не самое страшное. На урода все невзгоды, как говорится, - а Олеська в данном конкретном случае оказалась тем самым пресловутым уродом из поговорки.
В один из первых же учебных дней Вера передала Олеське записку с просьбой срочно вернуть ей справочник. И после уроков Олеся, сломя голову, помчалась к ней домой, чтобы отдать книгу. Вера не стала объяснять ей, чем вызвана такая спешка, - просто поблагодарила за оперативность, и на этом они расстались.
Вера по-прежнему часто приходила на переменах, но теперь она всё время проводила с компанией Марины Четвертной и с другими девочками, а с Олеськой лишь здоровалась мимоходом. И это было по-настоящему обидно. После той близости, которая возникла у неё с этой девушкой в конце предыдущей четверти, после знакомства с её дядей и вообще после всего того, что их связывало, Олеська чувствовала себя преданной. Получалось так, что от неё отвернулись не только её подруги, но и Вера, которая почему-то встала на их сторону в этой размолвке. Ведь с остальными девочками она по-прежнему продолжал довольно оживлённо общаться, и лишь Олесю словно совсем и не замечала.
Всё это было странно и совершенно не понятно. И Олеська терзалась днём и ночью, пытаясь понять причины такого внезапного охлаждения со стороны её старшей подруги. А кроме того, она попросту ревновала, - и ревновала безумно. Второй раз в жизни ей выпало на долю испытать это ужасное чувство, и сейчас оно буквально сводило её с ума.
Олеська не могла спать по ночам. В своих ночных кошмарах она изобретала безумные планы мести, - один круче другого. Причём, она вовсе даже не горела желанием отомстить Вере каким-нибудь обычным способом, причинив ей заведомое зло, - вовсе нет!.. Олеськин разум был гораздо более изощрённым, и она мечтала о другом.
Например, больше всех остальных ей нравился следующий сюжет. Они все вырастают и действительно становятся милиционерами. И тут Олеся случайно узнаёт о том, что на Веру готовится покушение. Времени кого-либо предупреждать и звать на помощь уже нет… И Олеська, не думая о себе, бросается к Вере и ценой своей жизни вырывает её из лап бандитов…
Рыдающая, преисполненная самого искреннего отчаянья Вера склоняется над окровавленным телом своей бывшей подружки, и та, с трудом открыв уже не зрячие глаза, шепчет неповинующимися губами:
- Это – моя месть тебе… За то, что ты тогда меня предала…
И испускает дух…
А Вера в забытье падает на её бездыханное тело, проклиная себя и понимая, что ни вернуть, ни исправить уже ничего нельзя…
Занавес падает. Финита ля комедиа.
Несколько лет спустя, став старше и, вне сякого сомнения, гораздо умнее, - а самое главное, к тому времени Олеськины взгляды на жизнь претерпели весьма существенные изменения, - она будет вспоминать обо всём об этом с леденящим душу ужасом. И ей действительно непросто будет осознавать, какой странной и в чём-то даже не совсем нормальной девочкой она была. Но всё это действительно когда-то имело место в её жизни. Из песни слов не выкинешь. И прошлое, как известно, изменить уже невозможно…
Короче, обиженная Веркиным «предательством», и, что было даже ещё гораздо более болезненным для неё, до глубины души оскорблённая тем, что при этом Вера по-прежнему продолжает «брататься» с её врагами, Олеська решилась на очередной довольно-таки дикий поступок. В один из дней, проходя мимо бывшей подруги с необычайно гордым видом, - только что прозвенел звонок на очередной урок, - Олеська всунула ей в руку записку и, не оглядываясь, с достоинством удалилась. По крайней мере, ей искренне хотелось верить в то, что у неё это получилось именно так, как она задумала, а не иначе.
В записке были глупейшие, - уж потом-то Олеська это поняла!.. – стихи её собственного сочинения:
«Предаёшь человека – знай:
Он тебе ничего не простит!
Я клянусь, я за всё отомщу!
Месть на месте не устоит!
Верка, - писала Олеська дальше, - ты – предатель! Я тебе за всё отомщу!»
Получилось, глядя правде в глаза, не слишком оригинально и попросту достаточно глупо. Но эта записка лучше всяких слов доказывала, какая полнейшая бессмыслица таилась в её пока ещё совершенно неразумной голове.
На следующей перемене Верка уже ждала её около класса. Признаться честно, именно этого Олеська от неё и ожидала. И она не сомневалась в том, что Верка сейчас громогласно раскается в своём поведении в эти последние недели и попросит прощения за свою «подлость». А Олеська, посопротивлявшись немного для вида, всё же соизволит милостиво простить её. И между ними снова воцарится полнейшая идиллия…
Но, увы, её радужным мечтам не суждено было сбыться. Всё произошло совершенно иначе. И так, как Олеське даже в самом страшном сне не могло привидеться…
Безапелляционно чуть ли не за шкирку оттащив девочку в сторону, Верка выдала ей по полной программе.
- Я прочитала твою записку! – заявила она. – И вот, что я хочу тебе сказать!.. Я не понимаю, в чём конкретно ты меня обвиняешь? Я тебя не предавала! Если из нас двоих кто и есть настоящий предатель, то это как раз ты!
- Что?! – воскликнула Олеська, совершенно ошалевшая от этих её слов.
- Да, ты! – с нажимом сурово повторила Вера. Она выглядела строгой и принципиальной, - прямо как учительница, каковой она, кстати, и станет в недалёком будущем, несмотря на все свои нынешние амбиции. И это была совсем не та Вера, которую Олеська знала и любила. Это был какой-то совершенно другой – чужой – человек. И он в чём-то её обвинял. Только вот Олеська никак не могла понять, в чём именно?..
- Я никак не думала, что ты окажешься на это способной! – продолжала свою обвинительную речь Вера. – Дядя Валера тоже не ожидал этого от тебя! Ты ему тогда очень понравилась, и он сказал, что ты – стоящая девчонка! А теперь он только и повторяет: «Как она могла так поступить?..»