Я возвращалась с работы и чувствовала, как гудит голова. Сегодня был просто адский день: отчёт по продажам, который никто не хотел сдавать вовремя, вечно орущий начальник отдела и духота в маршрутке. Единственное, что грело душу, — я наконец дома. Впереди выходные. Можно будет выспаться, сварить кофе погуще и просто поваляться с книжкой, пока Дима будет смотреть свой футбол.
В руках у меня тяжёлый пакет из магазина. Зашла в подъезд, вставила ключ в дверной замок и уже привычно толкнула дверь плечом. Из прихожей сразу потянуло запахом табака и дешёвого растворимого кофе. Дима опять курил на кухне, хотя я сто раз просила этого не делать. Говорила, что запах въедается в шторы. Он отмахивался: «Проветришь».
Я уже открыла рот, чтобы крикнуть привычное «Я дома», но тут из кухни донеслись голоса. Мужской и женский. Дима и его сестра Света. Я узнала её противный, немного гнусавый голос. Опять припёрлась, наверное, денег просить или жаловаться на очередного мужика, который её бросил. Света была старше Димы на пять лет, дважды разведённая, вечно всем недовольная и ужасно наглая. Она меня терпеть не могла, считала, что я её братцу не пара, и постоянно ему об этом твердила.
Я тихо прикрыла дверь, чтобы не грохнуть, и поставила пакет на пол в прихожей. Хотела сначала пройти в комнату, переодеться, а потом уже выходить к ним. Но когда проходила мимо кухни, услышала своё имя и замерла. Голоса были отчётливо слышны — дверь на кухню была приоткрыта.
Сначала говорила Света.
— Ну и как ты с ней живёшь, Дим? Я смотрю, она вообще за собой следить перестала. Вон, ходит в этих трениках застиранных, причёски нет, вечно уставшая. Смотреть тошно.
Я вцепилась в ручку пакета. В груди что-то кольнуло. Я работаю за двоих, тащу на себе и ипотеку, и коммуналку, и еду, пока он свою копейку на сигареты и пиво с друзьями тратит. А они тут, значит, обсуждают, как я выгляжу.
Потом заговорил Дима. И вот его голос я запомню теперь на всю жизнь. Спокойный, ленивый, с какой-то противной усмешкой.
— Да не люблю я её, Свет. Если честно, просто бесит уже. Как увижу её вечером на кухне, так и хочется сбежать. Но куда идти? Квартира её, добрачная. Если разойдёмся, мне и жить негде. К маме? У мамы однокомнатная, сам знаешь. К тебе? У тебя вечно козлы всякие шастают. Вот и терплю.
Он сказал «терплю». Просто терплю. Как зубную боль. Как скучную передачу. Как надоевшего соседа.
Света засмеялась. Недовольно так, с присвистом.
— Ой, Димочка, и как ты только выдерживаешь этот ад? Женщина должна быть украшением, а она — как наказание какое-то. Ты же у нас видный мужчина, высокий, симпатичный. А с ней как с бомжом живёшь.
— Да ладно тебе, — лениво протянул Дима. — Жрать готовит нормально, в доме чисто, ипотека не висит на мне. Я её не трогаю, она меня не трогает. Нормально живём. Просто любви нет. И не было, наверное. Так, сошлись по молодости.
У меня пересохло во рту. Я стояла в прихожей, сжимая пакет, и смотрела на вешалку, где висела его куртка. Рядом моё пальто. Мы вместе. Мы семья. Мы… А оказывается, я просто кормушка и бесплатная гостиница. Тёплое место с готовкой и уборкой.
— А квартира? — не унималась Света. Я прямо представила, как она подалась вперёд, как горят её мелкие глазки. — Ты подумай, Дим. Может, её как-то уговорить вписать тебя в долю? Или хотя бы завещание на тебя оформить. Чтобы не зря мучился. Вдруг помрёт раньше, а ты с чем останешься?
— Да пробовал я заикаться, — зло бросил Дима. — Она сразу в позу: моё, мол, моё. Собственница. Ипотеку плачу, говорит, сама. Короче, себе на уме. Ладно, Свет, давай закроем тему. Всё равно пока ничего не изменить. Буду терпеть дальше. Может, повезёт, и сама от меня уйдёт. Или квартиру какую отхвачу.
Я стояла и слушала, как они спокойно, будто меня и нет, обсуждают, как меня «терпеть», как выдоить из меня квартиру и как хорошо было бы, если бы я сдохла пораньше. И мне вдруг стало не больно. Не обидно. А очень холодно. Как будто меня выставили на мороз без одежды.
Я медленно выдохнула. В голове пронеслась картинка: вот я сейчас зайду на кухню, поставлю пакет, скажу: «Приятного аппетита». И что дальше? Устрою скандал? Буду доказывать, что я хорошая? Кричать, плакать, бить посуду? Зачем? Чтобы они посмотрели на меня как на истеричку и продолжили пить свой кофе?
Я аккуратно, стараясь не шуметь, надела туфли обратно, которые уже почти сняла. Взяла сумку. Пакет с продуктами так и остался стоять в прихожей. Там лежал кефир, который я купила для него, потому что у него вечно желудок болел. И батон, который он любил. И его любимые дешёвые сосиски. Всё это осталось там. На память.
Я вышла за дверь и прикрыла её. Очень тихо. Не хлопнула. Зачем? Чтобы они не спохватились раньше времени.
Я спустилась по лестнице, села на лавочку у подъезда. Начинало темнеть. Где-то лаяла собака. В соседних окнах зажигался свет. Люди ужинали, смотрели телевизор, разговаривали. А я сидела и смотрела на своё окно на четвёртом этаже. Моё окно. Моя квартира. Мой ремонт. Моя жизнь, которую я честно тянула, думая, что мы строим общее будущее.
А они там, наверное, допивают кофе. И Света, довольно ухмыляясь, говорит: «Правильно, Димочка, терпи. Баба должна знать своё место».
Сидеть и плакать было некогда. В голове вдруг стало очень ясно и пусто. Как будто ветер вымел всю пыль. Я достала телефон. Посмотрела на время. Начало восьмого. Магазины работают. У меня в кармане лежала зарплата, которую я сегодня получила. И ключи от моей квартиры всё ещё были у меня.
Я встала и пошла к магазину хозтоваров, который работал круглосуточно. Мне нужно было купить большие мусорные пакеты. Самые чёрные и самые прочные. Чтобы уж наверняка.
Я посидела на лавочке ещё минут десять. В руках у меня был тяжёлый пакет из хозмага. Там лежали три рулона самых больших чёрных мусорных пакетов, какие я смогла найти. Я смотрела на своё окно и видела, как там зажёгся свет на кухне, потом погас, потом зажёгся в комнате. Значит, Света ушла, а Дима уселся перед телевизором. Обычный вечер. Для него обычный. Для меня теперь другой.
Я поднялась по лестнице пешком. Лифт не вызывала, боялась, что звук привлечёт внимание, и он выйдет встречать. А встречать мне его не хотелось. Я хотела застать его врасплох. Чтобы он сидел в своей позе, развалившись на диване, с пультом в руке, и даже не сразу понял, что происходит.
Ключ провернулся в замке почти беззвучно. Я вошла. В прихожей всё ещё стоял пакет с продуктами, который я бросила. Кефир, наверное, уже тёплый стал. Я перешагнула через него, поставила на пол пакет с мусорными мешками и сняла куртку. Повесила на крючок. Прямо рядом с его курткой. Ту самую, которую он носит уже три года и которую я покупала ему на первую зарплату.
Из комнаты доносилось бубнение телевизора. Какой-то сериал про ментов. Он их обожал. Я прошла на кухню, взяла самый большой нож, который мы использовали для разделки мяса, и вернулась в прихожую. Нож я положила на полку с обувью. На всякий случай. Не для того, чтобы пускать в ход, а чтобы чувствовать себя увереннее. Руки у меня слегка дрожали.
Я зашла в спальню. Наша спальня. Моя спальня. Я подошла к шкафу и распахнула створки. С левой стороны висели мои вещи, платья, которые я надевала только по праздникам, халат, джинсы. С правой — его рубашки, две кофты, старый пиджак, который он надевал один раз на свадьбу к другу, и куча футболок.
Я разорвала упаковку мусорных пакетов. Чёрный, шуршащий, огромный. Расправила его и начала кидать вещи. Сначала футболки. Потом рубашки, даже не глядя, мятье или нет. Потом его джинсы, которые вечно валялись на стуле, но я их стирала и вешала обратно, чтобы он не ныл, что ничего нет чистого.
Шорох пакета был громким, но телевизор в соседней комнате работал на полную громкость. Дима ничего не слышал. Я кидала и кидала. Его носки, его трусы, его старые кроссовки, которые он забыл в коридоре, я тоже сходила и принесла. Всё летело в чёрную дыру пакета. Сверху я положила его бритвенный станок, дезодорант с полки в ванной и даже его любимую кружку с отбитой ручкой. Ту самую, из которой он пил кофе, когда мы только начинали жить вместе. Я её берегла как память. А он, оказывается, берёг только мою квартиру.
Второй пакет я наполнила его постельным бельём. Его подушкой, на которой он спал, его одеялом, которое пахло его потом. Всё в пакет. В третий полетели его провода, зарядки, старый телефон, какие-то бумажки, которые он вечно разбрасывал по тумбочке, и его тапки.
Я работала быстро и молча. Внутри у меня было пусто. Ни злости, ни боли, ни жалости. Только холодный расчёт. Я даже удивилась сама себе. Думала, что разревусь, упаду на пол, начну биться в истерике. Но нет. Слёз не было. Видимо, там, на лавочке, когда я слушала их разговор, что-то во мне умерло. Или, наоборот, родилось заново.
Когда всё было готово, три чёрных мешка стояли в прихожей, раздутые, как трупы. Я выдохнула и пошла в комнату.
Дима сидел на диване, развалившись, и тупил в телевизор. На журнальном столике стояла пустая кружка из-под кофе и пепельница, полная окурков. В комнате воняло табаком. Он даже форточку не открыл, хотя знал, что я не переношу запах.
Он повернул голову, когда я вошла, и лениво спросил:
— О, пришла. А где шляешься? Я уже жрать хотел, а в холодильнике шаром покати. Светка ушла, я голодный сижу.
Я посмотрела на него и вдруг чётко увидела: опухшее лицо, мешки под глазами, вечно недовольное выражение. И подумала: господи, и зачем я с этим человеком вообще жила? Что я в нём нашла?
Я ответила спокойно, даже слишком спокойно:
— В холодильнике есть кефир. Я покупала сегодня. И сосиски. Пакет в прихожей стоит.
Он скривился:
— Кефир? Я не козёл, кефир жрать. Ты нормальное что-то купить не могла? Вечно какую-то хрень тащишь.
— Могла, — сказала я. — Но теперь уже неважно.
Я повернулась и пошла обратно в прихожую. Он, видимо, почувствовал что-то неладное, потому что телевизор вдруг замолчал, и я услышала, как скрипнул диван. Он встал и пошёл за мной.
Я стояла в прихожей и смотрела на три чёрных пакета. Он вышел, увидел их и сначала не понял. Замер, нахмурился.
— Это чё?
— Твои вещи, Дима, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.
— В смысле мои вещи? — он подошёл ближе, заглянул в один пакет, увидел свою рубашку. — Ты чё, охренела? Совсем с катушек слетела? Зачем ты мои вещи в мусорку пихаешь?
— Это не мусорка, — спокойно сказала я. — Это я собрала для тебя вещи. Забирай и уходи.
Он вытаращил глаза. Челюсть отвисла. Он явно не ожидал такого поворота. Привык, что я тихая, покладистая, всегда уступлю, всегда промолчу. А тут такое.
— Ты чё несёшь? — голос у него стал злой, но в глазах мелькнул испуг. — Какое уходи? Ты чё, дура? Это моя квартира тоже. Я тут живу.
— Твоя? — я усмехнулась. Совсем невесело, криво как-то. — Дима, ты вообще здесь не прописан. Помнишь? Ты должен был прописаться, когда мы поженились, но тебе было лень собирать справки. Или ты думал, я забуду?
Я достала из сумки паспорт и помахала им перед его носом. Не открывая, просто так, для убедительности.
— Здесь только моя прописка. Квартира моя, добрачная, ипотеку плачу я. Ты тут просто живёшь. Жил. До сегодняшнего вечера.
Он побелел. Сначала побелел, потом побагровел.
— Ты чё, подслушивала? — заорал он. — Да? Под дверью стояла, да? Стыдно должно быть! Люди разговаривают, а она подслушивает!
— Мне не стыдно, — ответила я. — А вот тебе должно быть. Хотя тебе, наверное, не бывает стыдно. Ты же у нас просто терпишь меня. Терпишь три года. За еду и крышу. Спасибо, Дима, что был так великодушен. Но теперь можешь идти. Терпеть меня больше не надо. Я тебя освобождаю от этой каторги.
Он дёрнулся, как от пощёчины. Заметался по прихожей, схватился за голову.
— Да подожди ты! Это не то! Мы просто болтали со Светкой, она вечно лезет не в своё дело. Я ей поддакивал, чтобы отвязаться! Ты же знаешь, она у меня дура, вечно советы даёт! Я не серьёзно! Люблю я тебя!
— Любишь? — я снова усмехнулась. — А я слышала другое. Я слышала, как ты говорил, что я жирная курица. Что я бешу. Что ты ждёшь, когда я сдохну или сама уйду. Это называется любовь? Странная у тебя любовь, Дима.
Он заметался. Схватил меня за руку, попытался притянуть к себе.
— Лен, ну прости! Слово не то сказал! С кем не бывает! Мужики же иногда треплются, не всерьёз! Ты же моя жена!
Я выдернула руку. Резко, с силой.
— Не трогай меня. И не смей называть меня женой. Жена — это не тёплое место и не бесплатная кормушка. Жена — это человек, которого любят и уважают. А ты меня не уважал никогда. Я только сейчас это поняла. И знаешь что? Мне даже не больно. Мне противно.
Он оскалился. Испуг в глазах сменился злостью. Понял, что лаской ничего не добьётся, перешёл в нападение.
— Ах, ты так? — заорал он. — Ну и вали тогда! Думаешь, ты мне нужна? Да таких, как ты, полно! Квартира у неё, видите ли! Да я тебе этот ремонт делал! Я тут стены красил, полы стелил! Это и моё тоже!
— Ты делал ремонт? — я даже рассмеялась. Это был нервный смех, почти истерический. — Ты, Дима? Ты за три года ни разу гвоздя в стену не забил! Ты даже лампочку поменять не мог, мне приходилось вызывать мастера! Ты на диване лежал, пока я красила стены! Твой вклад в ремонт — это пиво, которое ты пил и мне мешал!
Он открывал и закрывал рот, как рыба. Аргументов у него не было. Он привык, что я всё делаю сама. А теперь я же ещё и виновата.
Я взяла с полки нож. Просто чтобы он видел. Не замахивалась, не угрожала. Просто положила его на видное место.
— Дима, не доводи до греха. Забирай пакеты и уходи. Пока по-хорошему.
Он посмотрел на нож, потом на меня. В глазах мелькнул настоящий страх. Он понял, что я не шучу. Что та тихая Лена, которую он три года терпел, куда-то исчезла. А вместо неё стоит кто-то другой. Холодный и решительный.
— С ума сошла, — пробормотал он, пятясь к пакетам. — Совсем больная. Вызвать бы тебе психушку.
— Вызывай, — кивнула я. — Прямо сейчас вызывай. А я участковому позвоню. Расскажу, что посторонний мужчина в моей квартире без прописки вещи собирает. И попрошу выдворить. Хочешь?
Он понял, что проиграл. Схватил два пакета, поволок к двери. Пакеты были тяжёлые, он пыхтел и матерился сквозь зубы. Я открыла перед ним дверь. Он выволок пакеты на лестничную клетку, вернулся за третьим.
— Я ещё вернусь, — прошипел он, стоя на пороге. — Ты у меня попляшешь. Квартира у неё. Посмотрим, что ты без меня делать будешь. Сдохнешь от одиночества.
— Не сдохну, — ответила я. — Я уже три года с тобой дохну. Дальше как-нибудь без тебя проживу.
И закрыла дверь. Щёлкнула замком. Потом закрыла на цепочку. Потом прислонилась спиной к двери и сползла по ней на пол.
В прихожей было пусто. И чисто. И тихо. Только пакет с продуктами всё ещё стоял у стены. Я посмотрела на него и заплакала. Наконец-то заплакала. Слёзы потекли сами, я даже не всхлипывала, просто сидела и плакала молча, уткнувшись лицом в колени.
Не знаю, сколько я так просидела. Минут пять или полчаса. Очнулась от того, что замёрзла. На полу было холодно. Я встала, вытерла лицо руками, прошла на кухню. Включила чайник. Села за стол и уставилась в одну точку.
За окном было темно. Где-то вдалеке лаяла собака. Чайник закипел и отключился. Я не стала наливать чай. Просто сидела и слушала тишину. Такую непривычную, новую тишину. Без бубнящего телевизора, без его кашля, без тяжёлых шагов по коридору.
В этой тишине я вдруг отчётливо поняла: всё. Это конец. Но не смертельный, не страшный. Это начало. Я не знала, что будет завтра и послезавтра. Будет ли мне страшно одной ночью, будут ли звонить его родственники, придёт ли он с милицией. Но одно я знала точно: той дуры, которая терпела и верила, больше нет. И я её совсем не жалею.
Прошло два дня. Два дня тишины, которые казались мне то ли подарком, то ли наказанием. Я отпросилась с работы, сказала, что плохо себя чувствую. Начальница, немолодая уже женщина по имени Людмила Петровна, посмотрела на меня внимательно и без вопросов подписала заявление за свой счёт.
— Отдохни, Лена, — сказала она. — Вид у тебя и правда бледный. Что-то случилось?
— Всё нормально, — ответила я. — Просто устала.
Я не стала рассказывать. Во-первых, не люблю выносить сор из избы. А во-вторых, что говорить? Муж ушёл? Вернее, я выгнала мужа. И теперь сижу одна и пытаюсь понять, радоваться мне или убиваться.
Первые сутки я просто спала. Провалилась в сон как в чёрную яму и вынырнула только утром следующего дня. Потом долго лежала в кровати, смотрела в потолок и слушала тишину. Никто не гремел на кухне посудой, не просил сварить кофе, не включал телевизор на полную громкость. Тихо. Спокойно. Но как-то слишком пусто.
На второй день я заставила себя встать, сделать уборку. Перетрясла шкафы, выкинула всякий хлам, который копился годами. Протёрла пыль во всех углах, вымыла полы. Диван, на котором он вечно лежал, переставила к другой стене, чтобы не смотреть на это место. Застелила новым покрывалом.
К вечеру я устала, но это была приятная усталость. Я сварила себе кофе, села на кухне с книжкой и вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так. Без причины. Мне было хорошо. И тут же стало стыдно. Как это так? Выгнала мужа и улыбаюсь? Наверное, я какая-то неправильная жена.
На третий день я собралась выходить на работу. Утром, как обычно, встала по будильнику, приняла душ, оделась, накрасилась. Стояла перед зеркалом и разглядывала себя. Вроде та же Лена, а вроде и другая. Взгляд стал жёстче, что ли. Спокойнее.
Я уже собралась выходить, когда в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок и внутри всё похолодело. На пороге стояла Света. Сестра Димы. Собственной персоной.
Я замерла. Первая мысль была — не открывать. Притвориться, что меня нет дома. Но она видела свет на кухне, наверняка слышала шаги. Да и потом, если не открою сейчас, она придёт снова. Такие, как Света, просто так не отстанут.
Я глубоко вздохнула, поправила халат (потому что переодеваться уже не было времени) и открыла дверь.
Света стояла, уперев руки в бока. Выглядела она, как всегда, вызывающе. Ярко накрашенные губы, подведённые чёрным глаза, дешёвое длинное пальто, которое она носила уже третью зиму, и сапоги на высокой платформе. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди.
— Ну что, наседка, радуешься? — с порога начала она. Голос у неё был противный, визгливый. — Брата выгнала?
Я сделала шаг назад, пропуская её в прихожую. Не потому, что хотела пригласить. Просто не хотела, чтобы соседи слушали наши разборки. У нас в подъезде бабки на лавочке ещё те сплетницы. Завтра весь двор будет знать, что у меня тут происходит.
— Заходи, раз пришла, — сказала я спокойно. — Только разувайся. У меня чисто.
Света фыркнула, но сапоги сняла. Прошла на кухню, уселась за стол, даже не спросив разрешения. Огляделась по-хозяйски, поджала губы.
— А ничего так хата, — протянула она. — Просторная. И ремонт нормальный. Не для такой мымры, конечно, как ты. Дима бы тут нормально жил.
Я прислонилась к дверному косяку и скрестила руки на груди.
— Ты зачем пришла, Света? Говори быстро, мне на работу скоро.
— На работу она спешит, — передразнила Света. — Работница нашлась. Ты лучше скажи, ты хоть понимаешь, что натворила? Дима из-за тебя пить начал! Второй день не просыхает! У него же стресс! А всё из-за твоей гордости!
Я молчала. Смотрела на неё и думала: господи, и как в одной семье уживаются такие разные люди? Дима хоть иногда притворялся нормальным, а эта сразу показывает своё истинное лицо.
— Чего молчишь? — не унималась Света. — Совесть проснулась? Поздно, дорогая. Ты брата моего на улицу выкинула, как щенка! У него вещи до сих пор у меня в коридоре стоят, три пакета! Он на диване спит, у меня квартира маленькая, сама знаешь!
— Так может, ему квартиру снимать пора? — спросила я. — Взрослый мужик, тридцать два года, а живёт то у меня, то у тебя. Работает, между прочим. Пусть снимает.
Света аж подпрыгнула на стуле.
— Ты чё, дура совсем? Снимать? За такие деньги? Ты ему три года жизнью обязана была, а теперь в шею выгнала! Он же тебе лучшие годы отдал!
Я не выдержала и рассмеялась. Прямо в лицо ей рассмеялась.
— Лучшие годы? Света, ты вообще слышишь, что говоришь? Он три года на диване лежал, пиво пил и футбол смотрел. Работал он, между прочим, последние полгода только, и то на полставки. А до этого я его содержала. Я ипотеку платила, я за коммуналку платила, я продукты покупала, я готовила, я убирала. Он даже носки свои стирать не мог, я стирала. Какие лучшие годы? Я на него лучшие годы убила!
Света побагровела. Кулаки сжала.
— Ах ты тварь неблагодарная! Да если бы не Дима, ты бы тут одна с ума сходила! Кому ты нужна, старая, толстая, никто замуж не берёт! Он тебя пожалел, взял, а ты теперь нос воротишь!
— Пожалел? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Света, уходи. По-хорошему уходи, пока я милицию не вызвала.
— Милицию? — она вскочила. — Это ты мне про милицию говоришь? Да я сама на тебя заявление напишу! Ты брата моего из квартиры выгнала, вещи выкинула! Квартира, может, и твоя, но он там три года прожил! У него права есть!
— Какие права? — я тоже повысила голос. — Он здесь даже не прописан! Я специально в паспортном столе узнавала, когда мы поженились. Он должен был прописаться, но ему было лень документы собирать. Так что прав у него ноль. И у тебя ноль.
Света заметалась по кухне. Схватила со стола кружку, хотела, видимо, швырнуть, но передумала. Поставила обратно, чуть не разбила.
— Ладно, — прошипела она, сверля меня глазами. — Ты у меня ещё попляшешь. Димка тут ремонт делал, помнишь? Стены красил, полы стелил? Это его вклад! Если мы в суд подадим, тебе придётся ему компенсацию выплатить!
Я усмехнулась. Подошла к холодильнику, открыла дверцу, достала бутылку воды. Налила в стакан, медленно выпила. Света следила за каждым моим движением, как кошка за мышкой.
— Какой ремонт, Света? — спросила я, поставив стакан на стол. — Ты в этой квартире вообще была во время ремонта? Ты знаешь, кто тут стены красил? Я. Своими руками. Кто полы стелил? Я нанимала рабочих, сама с ними договаривалась, сама деньги платила. Твой брат в это время на работе был. То есть, прости, работы у него тогда не было, он у друзей в гараже пил. Так что никакого вклада. Даже морального.
Света открыла рот, закрыла, снова открыла. Я видела, что она ищет аргументы, но не находит. Потому что правда была на моей стороне.
— А мебель? — выпалила она. — Мебель он покупал?
Я рассмеялась.
— Мебель? Дима мне один раз на день рождения сковородку подарил. И та через месяц сгорела. Мебель покупала я. Всю. До копеечки. Хочешь, чеки покажу? У меня все сохранены в папке.
Света поняла, что здесь ей ничего не светит. Она подошла ко мне вплотную, ткнула пальцем почти в лицо.
— Слушай сюда, мымра. Ты брата моего довела до ручки. Если с ним что-то случится, я тебя своими руками задушу. Поняла? А квартиру мы всё равно отсудим. Найдём адвоката, докажем, что он тут жил и вкладывался. Так что готовь деньги.
Я отстранилась, взяла со стола телефон.
— Знаешь что, Света? Участковый у нас знаешь какой? Дядя Вова, он тут двадцать лет работает. Я с ним сейчас свяжусь, позвоню и скажу, что меня терроризирует посторонняя женщина, прорывается в квартиру и угрожает. А потом заявление напишу. За угрозу физической расправы. Хочешь проверить, как быстро приедут?
Света попятилась. В глазах мелькнул страх. Она была наглая, но не глупая. С милицией связываться не хотела, у самой, наверное, рыльце в пушку.
— Ладно, — буркнула она, направляясь к выходу. — Сиди тут, кукуй одна. Посмотрим, как ты запоешь, когда совсем одна останешься. Димка тебя ещё простит, если приползёшь на коленях. А я бы на его месте не простила. Но он добрый.
— Он не добрый, — ответила я, открывая перед ней дверь. — Он просто слабый. И трусливый. Поэтому и живёт за чужой счёт. И ты такая же. Передай ему привет. И скажи, чтобы не вздумал приходить. Дверь не открою.
Я закрыла дверь, задвинула засов, накинула цепочку. Прислонилась лбом к дереву и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.
Я прошла на кухню, села на табуретку и долго сидела, глядя в одну точку. Потом встала, налила себе воды, выпила. Подошла к окну и увидела, как Света выходит из подъезда. Она остановилась, посмотрела на моё окно, погрозила кулаком и пошла к остановке.
Я отошла от окна. Работа сегодня отменяется. Какая работа после такого. Я набрала номер начальницы.
— Людмила Петровна, здравствуйте. Это Лена. Извините, я сегодня не приду. Плохо мне. Давление подскочило.
— Хорошо, Лена, — голос у неё был понимающий. — Отлежись. Завтра жду.
Я отключила телефон и вдруг поняла, что мне страшно. Не от того, что Света угрожала. А от того, что это только начало. Если они не отстанут, если начнут ходить по инстанциям, писать заявления, вызывать полицию — это же бесконечный кошмар. У меня просто нервов не хватит.
Я заставила себя собраться. Вспомнила, что советовала мне когда-то подруга, которая через развод прошла: «Лена, если начнут давить, собирай документы. Все, какие есть. И записывай всё. Каждый звонок, каждую угрозу».
Я достала с антресолей старую коробку, где хранила бумаги. Паспорт, свидетельство о собственности, ипотечный договор, чеки за ремонт, квитанции об оплате коммуналки за всё время. Всё сложила в одну папку. Потом завела в телефоне заметку и записала: «Света, угрозы, 10 октября, утро. Требовала компенсацию за ремонт, угрожала судом».
Пусть будет. Вдруг пригодится.
День тянулся бесконечно. Я ходила по квартире, как зверь в клетке. Включила телевизор — не смотрела. Открыла книгу — не читала. Пыталась готовить — руки не слушались. К вечеру меня начало трясти. От перенапряжения, от страха, от злости.
Я снова подошла к окну. На улице стемнело, зажглись фонари. Во дворе гуляли мамы с колясками, бегали дети, старушки сидели на лавочке. Обычная жизнь. У всех обычная жизнь. А у меня — война.
И вдруг я подумала: а ведь если бы я не услышала тот разговор, я бы так и жила. Терпела. Верила. Варила ему борщи и стирала носки, думая, что мы семья. А он бы меня терпел. И Света бы приходила, пила кофе и обсуждала, какая я убогая. И это могло длиться годами. Десятилетиями.
Я села на подоконник, обняла колени руками и заплакала. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы облегчения. Потому что всё закончилось. Потому что я успела. Успела услышать, успела понять, успела выгнать. Не через год, не через пять лет, а сейчас.
В дверь снова позвонили.
Я вздрогнула. Посмотрела на часы — половина десятого вечера. Кто в такое время? Неужели Света вернулась? Или Дима припёрся пьяный?
Я тихонько подошла к двери, затаила дыхание, посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял мужчина в форме. Полицейская форма. Участковый.
У меня оборвалось сердце. Неужели они всё-таки вызвали? Неужели нажаловались? Я открыла дверь, накинув цепочку, выглянула в щёлку.
— Здравствуйте, — сказал мужчина. — Я участковый уполномоченный, лейтенант Соколов. Вы Лена? Лена, ваша фамилия?
— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А в чём дело?
— Поступило заявление от гражданина Дмитрия, вашего бывшего мужа, — спокойно сказал лейтенант. — Он утверждает, что вы незаконно удерживаете его личные вещи и препятствуете проживанию в квартире, где он имеет право находиться. Разрешите пройти, побеседовать?
Я стояла в дверном проёме, вцепившись в край двери. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове пронеслась мысль: «Не открывай. Скажи, что уже поздно. Пусть приходит завтра». Но участковый смотрел на меня спокойно и выжидающе, и я понимала, что если не открою сейчас, он придёт завтра с понятыми или ещё чем похуже. Такие, как Дима, если уж начали войну, просто так не отстанут.
Я сняла цепочку, открыла дверь шире и отошла в сторону, пропуская лейтенанта в прихожую.
— Проходите. Только разуйтесь, пожалуйста. У меня дома чисто.
Участковый оказался молодым, лет двадцати пяти, не больше. Высокий, худощавый, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Форма сидела на нём мешковато, будто шили не по размеру. Он снял ботинки, аккуратно поставил их у порога и прошёл на кухню, куда я его пригласила жестом.
На кухне он сел за стол, положил перед собой небольшую чёрную папку и огляделся. Я встала у окна, скрестив руки на груди, и ждала. Молчать было глупо, но и начинать разговор первой я не хотела.
— Лена, — начал он, заглянув в какие-то бумаги, — я по поводу заявления. Гражданин Дмитрий, ваша фамилия? Бывший муж?
— Бывший, — подтвердила я. — Только официально мы ещё не разведены. Но уже бывший.
Он кивнул, что-то пометил в бумагах.
— Он утверждает, что вы препятствуете его проживанию в квартире, где он имеет право находиться. Также говорит, что вы не отдаёте его личные вещи. Удерживаете их, так сказать.
Я усмехнулась. Горько так, безрадостно.
— Личные вещи? Я ему три чёрных пакета с вещами собрала. Всё, до носков. Он сам их унёс. Даже не унёс, а уволок, еле до лифта дотянул. А насчёт проживания... Вы можете посмотреть документы?
Я подошла к шкафчику, где лежала та самая папка, которую собрала днём. Достала, положила перед участковым на стол.
— Вот свидетельство о собственности. Квартира моя, добрачная, приватизирована до брака. Вот ипотечный договор, плачу я. А вот справка из паспортного стола.
Я открыла нужную страницу и ткнула пальцем.
— Видите? Здесь прописана только я одна. Дима тут никогда не был прописан. У него постоянная прописка в области, у матери. А здесь он просто жил. По моему разрешению. Которое я теперь отозвала.
Лейтенант взял документы, внимательно просмотрел их, сверяясь с какими-то своими записями. Потом поднял на меня глаза. Взгляд у него стал мягче, что ли. Или мне показалось.
— Понятно, — сказал он. — А вещи? Вы говорите, он их забрал?
— Забрал, — твёрдо ответила я. — Я даже специально потом спросила его, чтобы он не говорил, что я что-то украла.
Я достала телефон, нашла переписку в вотсапе и протянула ему. Там было короткое сообщение от меня, отправленное на следующий день после того, как Дима ушёл: «Дима, ты все свои вещи забрал? Мне проверить, ничего не осталось?» И его голосовое сообщение. Я нажала воспроизвести.
Из динамика раздался его голос, ленивый и недовольный: «Да забрал я всё, отстань. Ничего твоего не брал, не бойся. Чего пристала?»
Я убрала телефон и посмотрела на участкового.
— Этого достаточно? Или нужна ещё какая-то бумажка?
Лейтенант Соколов вздохнул и закрыл папку. Видно было, что ему неловко. Он явно понял, что его просто использовали, чтобы досадить мне.
— Послушайте, Лена, — сказал он тихо, почти по-дружески. — Я понимаю ситуацию. Такие заявления часто пишут, когда отношения заканчиваются. Обида, злость, желание насолить. Формально вы всё делаете правильно. Но есть одно но.
— Какое? — насторожилась я.
— Если бы он был прописан, даже временно, даже без права на собственность, его выселить было бы сложнее. Пришлось бы через суд, с предоставлением другого жилья. Но он не прописан. Это ваш плюс. Однако... — он замялся. — Если у него есть доказательства, что он вкладывал свои деньги в ремонт или улучшение жилья, он может подать в суд на компенсацию. Не на квартиру, конечно, а на возврат затрат.
Я покачала головой.
— Никаких доказательств у него нет. Ремонт делала я, за свои деньги. Чеки все сохранены. Даже если он наймёт адвоката, ему нечего предъявить. Максимум — купят пару свидетелей, которые скажут, что он стены красил. Но у меня есть фотографии со стройки. Там только я и рабочие.
Участковый кивнул, встал.
— Тогда, думаю, вопрос закрыт. Я ему позвоню, объясню, что оснований для вмешательства нет. Если будут ещё угрозы или попытки проникновения, звоните сразу. В любое время.
Он протянул мне визитку. Я взяла, посмотрела на неё: «Соколов А.В., участковый уполномоченный, телефон...».
— Спасибо, — сказала я искренне.
— Не за что, — он направился к выходу, обулся и уже у двери обернулся. — Вы, главное, не бойтесь. Многие женщины в такой ситуации теряются, думают, что правда не на их стороне. А вы молодец, всё подготовили. Так и держитесь.
Дверь за ним закрылась. Я прислонилась к стене и выдохнула. Потом сползла по стене прямо на пол и сидела так, глядя в потолок. Минут пять, наверное. А может, и дольше.
Потом встала, прошла на кухню, села за стол и тупо уставилась в окно. За стеклом было темно, только фонари горели во дворе. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда. Обычный вечер. А у меня внутри всё клокотало.
Злость. Вот что я чувствовала. Не страх, не обиду, а самую настоящую злость. Как он посмел? Как он посмел после всего, что я для него сделала, писать на меня заявление? Вызывать полицию? Пугать меня? Да я его три года кормила, поила, одевала, обстирывала, а он вместо благодарности... Хотя какая благодарность. Он же меня терпел. Просто терпел.
Я вскочила, заходила по кухне. Руки сжимались в кулаки. Хотелось что-то разбить, закричать, выплеснуть эту ярость наружу. Но я сдержалась. Взяла телефон, набрала номер Димы. Он ответил после второго гудка. Голос пьяный, с хрипотцой.
— Чего надо?
— Ты заявление на меня написал? — спросила я, стараясь говорить ровно. — Полицию вызвал?
— А хотя бы и я, — он усмехнулся. — Что, пришли уже? Испугалась? То-то же. Будешь знать, как людей на улицу выкидывать.
Я глубоко вздохнула, чтобы не сорваться.
— Слушай сюда, Дима. Участковый только что ушёл. Он проверил документы. Квартира моя, прописки у тебя нет, вещи ты забрал добровольно. Всё подтверждено. Никаких претензий ко мне у него нет. Так что твой план провалился.
В трубке повисла тишина. Потом он задышал тяжело, зло.
— Врёшь ты всё. Не мог он так сказать. Я права знаю.
— Ты ничего не знаешь, Дима. Ты три года на диване пролежал, пока я всё решала. И сейчас ничего не знаешь. Если ты ещё раз попробуешь меня достать, я заявление напишу. На тебя и на твою сестру. За угрозы. У меня уже есть запись, как Света сегодня приходила и орала, что меня своими руками задушит. Хочешь проверить, как быстро её привлекут?
Он засопел, но молчал.
— И ещё, — добавила я. — Передай сестре, чтобы больше не приходила. Если я ещё раз увижу её в своём подъезде, вызову полицию сразу же. Пусть объясняет, что она делала возле чужой квартиры. Понял?
— Ты ещё пожалеешь, — прошипел он. — Я тебе это припомню.
— Припоминай, — ответила я и отключилась.
Руки дрожали. Я положила телефон на стол, села и долго смотрела на него. Потом встала, налила себе воды, выпила залпом. Подошла к окну, открыла форточку, вдохнула холодный осенний воздух. Голова немного прояснилась.
Я вернулась за стол и вдруг поняла, что ужасно хочу есть. За весь день во рту ни крошки не было. Открыла холодильник — пусто. Только кефир, который я купила в тот самый день, и пара яиц. Кефир я вылила, он уже скис. Яйца сварила, съела два, даже не почувствовав вкуса.
Потом легла на диван, укрылась пледом и долго смотрела в потолок. Мысли путались. То я злилась на Диму, то на себя, то на весь мир. Потом вспомнила, как мы познакомились. Как он ухаживал красиво, цветы дарил, говорил всякие нежности. Как я поверила, что это навсегда. Как быстро всё превратилось в рутину. В его вечное недовольство, в мою бесконечную усталость. В молчаливое терпение с обеих сторон.
Интересно, а он вообще когда-нибудь любил меня? Или я сразу была просто удобным вариантом? Женщина с квартирой, без особых претензий, готовая готовить и убирать. Идеальный вариант для такого, как он.
Заснула я только под утро. И спала без снов, провалившись в чёрную пустоту.
Проснулась от того, что кто-то настойчиво звонил в дверь. Я села на диване, сердце заколотилось. Часы показывали половину девятого утра. За окном уже было светло. Звонок повторился — длинный, наглый, с перерывами.
Я накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок. На лестничной клетке стояла Света. Одна. С пакетом в руках. Выглядела она не так вызывающе, как вчера. Волосы прибраны, одета скромнее, даже лицо какое-то виноватое. Или мне показалось?
Я не открывала. Стояла и смотрела. Она ещё раз позвонила, потом постучала кулаком.
— Лена, открой, я знаю, что ты дома. Не бойся, я одна. Поговорить надо.
Молчу.
— Лен, я без глупостей. Честно. Давай поговорим, как женщины с женщинами. Я же не зверь какой.
Я сомневалась. Вчерашняя сцена стояла перед глазами: её перекошенное злобой лицо, тычущий в меня палец, угрозы. А сегодня она «как женщины с женщинами». Что-то тут не так.
— Лена, ну открой, пожалуйста. Я извиниться пришла. Честное слово.
Извиниться? Вот это поворот. Я усмехнулась, но любопытство взяло верх. И потом, если не открою, она ведь не уйдёт. Будет торчать под дверью, соседи увидят, опять пойдут сплетни.
Я открыла дверь, оставив цепочку накинутой. Выглянула в щёлку.
— Чего тебе?
Света стояла, переминаясь с ноги на ногу. В руках у неё был пакет, из которого торчала бутылка вина и что-то ещё.
— Пусти поговорить, — попросила она тихо. — Я правда с миром. Вчера погорячилась, наговорила лишнего. Димка меня накрутил, я и понесла. Ты же знаешь, язык у меня без костей. Прости, если что не так.
Я смотрела на неё и пыталась понять, играет она или действительно одумалась. Света была актрисой ещё той, умела прикинуться и овечкой, и волчицей. Но сегодня в её глазах не было той наглости, что вчера. Усталость была. И ещё что-то похожее на тревогу.
— Зачем пришла? — спросила я, не убирая цепочку.
— Поговорить. Про Димку. Про вас. Я понимаю, что натворила. Ты не думай, я ему не адвокат, я сестра. Мне его жалко, конечно, но и тебя понять можно. Впусти, а? Холодно на лестнице, замёрзла уже.
Я поколебалась секунду, потом сняла цепочку и открыла дверь.
— Заходи. Только разувайся и без фокусов.
Света вошла, сняла сапоги, поставила пакет на пол в прихожей. Достала из него бутылку вина, коробку конфет и небольшой тортик в прозрачной упаковке.
— Вот, взяла по дороге. Мирной, так сказать.
Я молча взяла пакет, отнесла на кухню. Света прошла за мной, села на тот же стул, что и вчера. Только сегодня она не разваливалась на нём, а сидела смирно, сложив руки на коленях.
Я поставила чайник, достала чашки. Молчание тянулось, но оно не было напряжённым. Скорее выжидательным.
— Лен, ты не думай, я не за тем пришла, чтобы опять скандалить, — начала Света. — Я вчера домой пришла, думала долго. И знаешь, поняла одну вещь.
— Какую? — спросила я, садясь напротив.
— Я Диму всегда жалела. С детства. Он младше, мама вечно на работе, я за ним приглядывала. Привыкла его защищать, выгораживать, во всём оправдывать. А он... он этим пользовался. Всегда пользовался. Сначала мной, потом тобой, теперь опять мной.
Я молчала, давая ей выговориться.
— Он у меня живёт сейчас, — продолжила Света. — Три пакета твоих в коридоре стоят, на диване спит, пьёт каждый день. С работы его уже вызвали, сказали, если запой не бросит, уволят. А ему хоть бы хны. Лежит, тебя проклинает и требует, чтобы я к тебе пошла и квартиру выбивала.
Она вздохнула тяжело.
— И я пошла. Вчера пошла. Потому что он брат, потому что жалко. А сегодня подумала: а кто меня пожалеет? У меня у самой жизнь не сахар. Мужики бросают, денег вечно нет, работа адская. А я всё для него, для него. А он хоть раз спасибо сказал? Нет.
Чайник закипел, я заварила чай, разлила по кружкам. Света взяла свою, обхватила ладонями, погрелась.
— Ты знаешь, я ему вчера сказала про твою квартиру, про ремонт, про то, что можно в суд подать. А он даже не спросил, как я, где деньги на адвоката брать буду. Сразу: давай, Света, давай, ты у нас бойкая, ты сможешь. А я что, я ломовая лошадь? Я устала уже.
Она посмотрела на меня. Глаза у неё были на мокром месте.
— Ты прости меня, Лена. Я дура. Наговорила тебе гадостей. Ты, может, и правда его терпела три года, а я и двух дней не выдержала. Уже бесит. Вчера вечером он опять нажрался, начал орать на меня, что я плохая сестра, что не защищаю. Я ему: Дима, ты бы сам что-то делал, а не на других надеялся. А он мне: ты обязана, ты старшая. И так всю жизнь.
Я молча пила чай. Злость на Свету потихоньку уходила. Передо мной сидела не наглая баба, а уставшая, затурканная женщина, которую тоже жизнь помотала. И братец её, мой бывший муж, оказался тем ещё вампиром.
— И что ты теперь хочешь? — спросила я.
— Не знаю, — честно ответила Света. — Наверное, хочу, чтобы ты поняла: я не враг тебе. Я дура, но не враг. И если он к тебе ещё полезет, я его сама приструню. Хватит. Надоело.
Она допила чай, поставила кружку.
— Можно тебя попросить?
— О чём?
— Ты ему, если что, не говори про наш разговор. А то он совсем озвереет. Пусть думает, что я на его стороне. Так спокойнее.
Я кивнула.
— Ладно. Не скажу.
Света встала, собралась уходить. Уже в дверях обернулась.
— Лен, а ты молодец, что выгнала. Я бы, наверное, не смогла. Всё терпела бы дальше. А ты смогла. Уважаю.
Она ушла. Я закрыла дверь и долго стояла в прихожей, глядя на пустые тапки Димы, которые всё ещё стояли в углу. Надо бы выкинуть. Завтра выкину. А сегодня хватит эмоций.
Я прошла на кухню, посмотрела на принесённые Светой вино и конфеты. Откупорила бутылку, налила себе полбокала. Сделала глоток. Вино было кисловатое, дешёвое, но мне понравилось.
За окном начинался новый день. А у меня внутри — новое чувство. Какое-то странное облегчение. Как будто я не одну войну выиграла, а сразу две.
После визита Светы прошла неделя. На удивление спокойная неделя. Никто не звонил в дверь по ночам, не орал под окнами, не писал гневных сообщений. Дима молчал, Света молчала, даже участковый больше не появлялся. Я потихоньку начала выдыхать.
Работа отвлекала от мрачных мыслей. В офисе, слава богу, никто не лез с расспросами. Людмила Петровна только однажды спросила, как здоровье, и, получив ответ «нормально», больше не возвращалась к этой теме. Коллеги обсуждали свои проблемы, отчёты, планы на выходные, и я с удовольствием погружалась в эту рутину, чтобы не думать о своём.
Вечерами я возвращалась домой, варила ужин, смотрела телевизор или читала. Иногда просто сидела у окна и смотрела на двор, на людей, на детей, играющих в песочнице. И впервые за долгое время мне не хотелось никуда бежать, ничего доказывать, никому угождать. Тишина перестала быть пугающей. Она стала моей союзницей.
В субботу утром я проснулась поздно, сварила себе кофе и собралась заняться генеральной уборкой. Давно пора было перебрать вещи на антресолях, выкинуть хлам, разобрать балкон, который последние три года служил складом ненужных вещей. Я уже надела старые джинсы и футболку, когда в дверь позвонили.
Я посмотрела в глазок. На площадке стояла невысокая полная женщина лет шестидесяти с ярко накрашенными губами и цветастым платком на голове. В руках она держала кастрюльку, завёрнутую в полотенце. Я узнала её. Это была тётя Зина из пятьдесят седьмой квартиры, что на первом этаже. Мы с ней почти не общались, только здоровались при встрече, но я знала, что она здесь живёт давно, всех соседей знает наперечёт и держит в курсе всех событий. Бабка на лавочке, только ещё активная.
Я открыла дверь.
— Здравствуйте, — сказала я осторожно.
— Здорово, дочка, — тётя Зина улыбнулась, отчего её лицо стало ещё круглее и добрее. — Я к тебе по делу. Вот, пирожков напекла с капустой, решила угостить. Не прогонишь?
Я растерялась. Пирожки от соседки, с которой мы еле здоровались? Странно. Но не выгонять же человека.
— Проходите, конечно, — я отступила, пропуская её в прихожую. — Только у меня не прибрано, я уборку затеяла.
— Да ладно, не до жиру, — тётя Зина ловко разулась, сунув ноги в мои тапки, и бодро протопала на кухню. Поставила кастрюльку на стол, сняла полотенце. — Вот, угощайся. Сама пекла, свеженькие.
Пирожки и правда пахли вкусно. Я поблагодарила, поставила чайник. Тётя Зина уселась на табурет, сложила руки на коленях и оглядела кухню цепким взглядом.
— Хорошо у тебя, чисто, уютно. А главное, тихо теперь, — сказала она многозначительно.
Я напряглась. Так, понятно. Пришла не просто пирожками угостить. Пришла посплетничать. Или разнюхать. Или то и другое вместе.
— Да, тихо, — ответила я осторожно.
— А чего ж раньше не тихо было? — тётя Зина подалась вперёд. — Я ж всё вижу, дочка. У нас подъезд маленький, все друг друга знают. Я и мужа твоего, прости господи, видала, и сестрицу его. Ох и баба, скажу я тебе. Такая любому глотку перегрызёт.
Я невольно улыбнулась. Тётя Зина попала в точку.
— Бывшая сестрица, — поправила я. — Бывшего мужа.
— А-а, — протянула она с удовлетворением. — Значит, правду люди говорят? Выгнала ты его?
Я помолчала. Обсуждать свою личную жизнь с первой встречной не хотелось. Но тётя Зина смотрела на меня с таким неподдельным любопытством, смешанным с одобрением, что я решила: а почему бы и нет? Всё равно уже весь подъезд знает.
— Выгнала, — сказала я. — Услышала, как он сестре говорит, что не любит меня, а живёт потому, что некуда идти. Вот и отправила в свободное плавание.
Тётя Зина всплеснула руками.
— Ах ты ж господи! Вот гад! А я смотрю, девка ты видная, работящая, чего ж ты с ним столько лет мучилась? Я ж помню, как вы въехали. Он тогда ещё всё на лавочке с мужиками пиво пил, а ты таскала коробки. Я ещё подумала: не пара он ей.
Она говорила горячо, с искренним возмущением. Я слушала и чувствовала, как внутри оттаивает ещё одна замёрзшая льдинка. Оказывается, меня не все осуждают. Кто-то даже на моей стороне.
— Ты, главное, не сомневайся, дочка, — продолжала тётя Зина. — Правильно сделала. Таких мужиков жалеть нельзя. Они на шею сядут и ножки свесят. Я своего благоверного тоже выгнала, тридцать лет назад. И не пожалела ни разу. Пьющий был, руки распускал. Я собрала манатки и к матери ушла. А он потом спился совсем, помер в пятьдесят лет. А я до сих пор живу и радуюсь.
Я налила чай, поставила перед ней кружку. Тётя Зина отхлебнула, довольно прищурилась.
— А сестрица его, Светка, приходила ко мне вчера, — сказала она как бы между прочим.
Я насторожилась.
— Зачем?
— А затем, — тётя Зина понизила голос. — Выспрашивала про тебя. Где работаешь, во сколько приходишь, с кем дружишь, не приводишь ли кого. Я, конечно, ничего не сказала. Я не стукачка какая. Но ты имей в виду, дочка. Не успокоились они.
— Я знаю, — вздохнула я. — Света приходила, извинялась даже. Говорила, что поняла всё, что устала от брата.
— А ты и поверила? — тётя Зина усмехнулась. — Ох, молодо-зелено. Она же хитрая, как лиса. Ей лишь бы выгоду иметь. Сейчас она с тобой заигрывает, а завтра, если брату понадобится, продаст тебя с потрохами. Ты с ней ухо востро держи.
Я задумалась. А ведь тётя Зина права. Света и правда могла играть роль. Вдруг это такой план? Усыпить мою бдительность, а потом ударить снова?
— Спасибо, тёть Зин, — сказала я искренне. — Предупредили.
— Да не за что, — отмахнулась она. — Я, знаешь, почему пришла? Ты мне сразу понравилась. Скромная, тихая, никого не трогаешь. А эти... Тьфу, прости господи. И братец, и сестрица — одного поля ягоды. Я таких за версту чую.
Она допила чай, встала.
— Ладно, пойду я. А ты, если что, заходи, если надо будет. Я всегда дома, на пенсии, дел особых нет. Посидим, поговорим, чайку попьём. Одной-то скучно, поди?
Я кивнула.
— Спасибо, обязательно зайду.
Тётя Зина ушла, оставив после себя запах пирожков и лёгкое чувство тревоги. С одной стороны, приятно, что есть человек, готовый поддержать. С другой — её слова про Свету засели в голове занозой.
Остаток дня я провела в раздумьях. Уборка не клеилась, мысли путались. Я то злилась на Диму, то на Свету, то на себя за то, что вообще связалась с этой семейкой. Под вечер, чтобы отвлечься, я вышла прогуляться во двор.
На улице было свежо, пахло осенью и мокрыми листьями. Я села на лавочку у подъезда, подставила лицо последним тёплым лучам солнца. Во дворе было тихо, только где-то вдалеке играла музыка.
— Лена, здравствуйте, — раздалось рядом.
Я подняла голову. Передо мной стоял мужчина. Лет тридцати пяти, высокий, широкоплечий, в простой тёмной куртке и джинсах. Лицо открытое, спокойное, с лёгкой щетиной. Я его не узнала.
— Здравствуйте, — ответила я настороженно.
— Вы меня не помните, — улыбнулся он. — Я Игорь. Мы на днях в лифте сталкивались. Я в пятьдесят седьмой квартире живу. Тётя Зина — моя тётка.
Ах вот оно что. Племянник тёти Зины. Я припомнила, что действительно видела его пару раз в подъезде, но внимания не обращала.
— А, да, — кивнула я. — Очень приятно.
— Тётя Зина про вас рассказывала, — сказал он, садясь на край лавочки, но на почтительном расстоянии. — Сказала, что вы тут недавно... ну, в общем, переживаете.
Я усмехнулась.
— Тётя Зина, оказывается, ещё и болтушка.
— Она добрая, — Игорь улыбнулся. — Просто переживает за людей. Она меня тут на днях пилила: сходи, говорит, познакомься, хорошая девушка, одинокая, а ты тоже один, чего сидеть. Ну я и решил подойти. Если не прогоните.
Я посмотрела на него внимательнее. Спокойный взгляд, без наглости, без пошлости. Говорит просто, без намёков. И лицо приятное. Но внутри всё сжалось. После Димы я вообще не хотела никого видеть. Никаких мужиков. Ни хороших, ни плохих.
— Игорь, я, наверное, не готова, — сказала я честно. — К знакомствам. Мне бы с собой разобраться сначала.
Он кивнул, не обидевшись.
— Я понимаю. Тётя Зина предупреждала, что вы такая. Я не набиваюсь в ухажёры. Просто хотел познакомиться. Как сосед. Если что, можете обращаться. Я в строительстве работаю, прорабом. Если розетка сломается или кран потечёт — помогу. Бесплатно. По-соседски.
Я невольно улыбнулась. Простота и открытость этого человека подкупали.
— Спасибо. Буду иметь в виду.
Он встал.
— Ну, я пойду. Тёте Зине привет передавайте. И не бойтесь ничего. Всё наладится.
Он ушёл, а я осталась сидеть на лавочке и смотрела ему вслед. Странно. Просто подошёл, поговорил, не приставал, не лез в душу. Обычный человек. А у меня после разговора с ним стало как-то теплее на душе.
Вечером я думала об Игоре. О том, как он просто и спокойно держался. О его словах про помощь. И о том, что тётя Зина, оказывается, не только сплетница, но и сваха. И почему-то это не раздражало, а даже забавляло.
В понедельник я вернулась с работы и обнаружила, что в квартире холодно. Батареи были чуть тёплые, хотя на улице уже заметно похолодало. Я позвонила в управляющую компанию, там сказали, что авария на теплотрассе, будут чинить, но когда — неизвестно. Может, завтра, может, через три дня.
Я замерзала. Оделась в тёплую кофту, включила обогреватель, но он слабо помогал. Сидеть дома в холоде было неуютно. Я уже думала поехать к подруге переночевать, как вдруг вспомнила про Игоря. Его слова: «Если кран потечёт — помогу».
А почему бы и нет? Он же сам предлагал. Я набрала номер тёти Зины, который она мне оставила на всякий случай. Та ответила сразу.
— Тёть Зин, это Лена. Извините, что поздно. У меня батареи холодные, в квартире дубак. Вы не знаете, может, Игорь ещё не спит? Он говорил, если что, можно обратиться.
— Ой, дочка, он у меня как раз тут, чай пьёт, — обрадовалась тётя Зина. — Сейчас я его отправлю. Жди, мигом придёт.
Минут через пять в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял Игорь с небольшим ящиком инструментов в руках.
— Звали? — улыбнулся он.
— Заходите, — я отступила. — Простите, что поздно. Просто совсем замёрзла, а в управляющей компании ничего не обещают.
— Ничего страшного, — он разулся, прошёл на кухню, где я включила обогреватель. — Давайте посмотрим.
Он осмотрел батареи, потрогал трубы, заглянул под подоконник. Потом достал из ящика какой-то ключ и начал крутить вентиль.
— Тут воздух скопился, — объяснил он. — Надо спустить. Сейчас вода пойдёт.
Из батареи зашипело, потом потекла ржавая вода. Игорь подставил тазик, который я принесла, и подождал, пока шипение не прекратится. Потом закрутил вентиль обратно.
— Всё. Через полчаса должно потеплеть.
Я смотрела на него и чувствовала благодарность. Просто так, по-человечески помог. Не попросил денег, не намекнул ни на что. Сделал и всё.
— Спасибо вам огромное, — сказала я. — Чай будете?
Он замялся, потом кивнул.
— Можно. Только руки сполосну.
Я проводила его в ванную, а сама поставила чайник. Через несколько минут мы сидели на кухне и пили чай с печеньем. За окном темнело, в комнате действительно начинало теплеть.
— Вы надолго к тёте Зине? — спросила я, чтобы нарушить молчание.
— Да я вообще переехал к ней, — ответил Игорь. — Свою квартиру продал, новую ещё не купил. Вот временно у неё живу. Помогаю по хозяйству, ремонт делаю.
— А почему продали?
— Развод, — коротко сказал он. — Жена поделила. Оставила себе квартиру, а мне выплатила компенсацию. Я добавил, теперь ищу что-то приличное.
Я посмотрела на него с новым интересом. Разведённый. Тоже пережил. Тоже, наверное, непросто было.
— Извините, — сказала я. — Не хотела лезть в душу.
— Ничего, — он улыбнулся. — Это жизнь. Все через это проходят. Главное, что дети есть. У меня дочка, восемь лет. По выходным забираю.
Он достал телефон, показал фото. Девочка с косичками, смешная, с ямочками на щеках.
— Красивая, — искренне сказала я.
— Вся в маму, — вздохнул Игорь. — Но характер мой. Упрямая.
Мы проговорили ещё около часа. О работе, о жизни, о детях, о ремонте. Говорили легко, без напряжения. Я вдруг поймала себя на мысли, что мне с ним интересно. И спокойно. Как будто мы знакомы сто лет.
Когда он ушёл, я ещё долго сидела на кухне и смотрела на чайник. В комнате было тепло. И на душе тепло.
На следующий день, когда я вернулась с работы, в двери торчала записка. Я развернула: «Лена, если нужна будет помощь, вот мой номер. Игорь». И номер телефона.
Я улыбнулась и спрятала записку в карман.
Через два дня я возвращалась вечером из магазина и у подъезда столкнулась с Таней из двадцать пятой квартиры. Таня была известная сплетница, вечно совала нос в чужие дела. Она жила этажом ниже и, кажется, работала на дому, потому что вечно торчала во дворе или на лавочке.
— О, Леночка, здравствуй, — пропела она, увидев меня. — Как дела? Как здоровье? А я смотрю, к тебе мужик какой-то ходит. Высокий такой, симпатичный. Новый ухажёр?
Я внутренне напряглась. Только этого не хватало.
— Это сосед, — ответила я спокойно. — Игорь из пятьдесят седьмой. Тёти Зины племянник. Помог батарею починить.
— А-а, — протянула Таня, но глаза у неё горели нездоровым любопытством. — А я думала, может, жених. Ну, удачи тебе, Леночка. Ты только аккуратнее. Мало ли какие мужики бывают.
Она ушла, а я осталась стоять с тяжёлым чувством. Таня обязательно разнесёт эту новость по всему подъезду. И если до Светы или Димы дойдёт, что ко мне ходит мужчина, они могут снова начать войну.
Я поднялась к себе, закрыла дверь на все замки и долго сидела в темноте, глядя в окно. Хорошее всегда идёт рука об руку с тревогой. Только появился лучик света — и сразу тень.
Телефон зажужжал. Сообщение от Игоря: «Как дела? Тепло в квартире?»
Я улыбнулась сквозь тревогу. Написала: «Спасибо, тепло. А у вас как?»
Он ответил почти сразу. И мы снова проговорили до полуночи. Обо всём и ни о чём. О погоде, о книгах, о том, что осенью хорошо пить чай с мёдом.
А наутро меня ждал сюрприз. Я вышла из подъезда и увидела Свету. Она стояла у скамейки, курила и смотрела на меня. Глаза у неё были злые, недобрые.
— Привет, — сказала она, когда я поравнялась с ней. — Соседка твоя, Таня, мне тут интересную вещь рассказала. Говорит, мужик к тебе ходит. Новый хахаль?
Я остановилась, посмотрела ей прямо в глаза.
— Это моё личное дело, Света. И тебя оно не касается.
— Как это не касается? — она усмехнулась. — Ты моего брата выгнала, а сама сразу другого завела. Быстро же ты утешилась. А он, между прочим, до сих пор страдает. Пьёт каждый день, с работы чуть не уволили. Совесть у тебя есть?
— Совесть есть у тебя? — ответила я. — Ты же сама говорила, что устала от него, что он тебя бесит. А теперь снова за него горой?
Света замялась, но быстро взяла себя в руки.
— Мало ли что я говорила. Он брат. А ты чужая. И если ты думаешь, что я позволю тебе спокойно жить, пока он мучается, то ошибаешься.
Она бросила окурок на землю, раздавила его ногой и пошла прочь. А я стояла и смотрела ей вслед. Тётя Зина оказалась права. Света играла в свою игру. И теперь, когда она узнала про Игоря, эта игра вышла на новый уровень.
Я достала телефон, посмотрела на вчерашнюю переписку. Игорь. Единственный человек за последнее время, который принёс в мою жизнь что-то тёплое и светлое. И теперь эта светлая ниточка может стать поводом для новой войны.
Я шла на работу и думала: что делать? Отказаться от общения, чтобы не провоцировать? Или бороться за своё право на счастье? И если бороться, то как?
В голове крутились слова Светы. И её злые глаза. И слова тёти Зины. И спокойная улыбка Игоря.
К вечеру я приняла решение. Я не отступлю. Я не позволю им снова разрушить мою жизнь. Я заслужила этот лучик света. И буду за него бороться. Чем бы это ни грозило.
После той встречи у подъезда прошло три дня. Я жила как на пороховой бочке. Каждый звонок в дверь заставлял вздрагивать, каждое сообщение в телефоне проверялось с замиранием сердца. Игорь звонил каждый вечер, мы подолгу разговаривали, но встречаться во дворе я пока избегала. Боялась новых сплетен и новых нападок.
В четверг вечером я сидела на кухне и пила чай. За окном моросил дождь, по стеклу стекали прозрачные капли. В квартире было тепло и уютно. Я уже начала успокаиваться, думая, что пронесло, что Света просто припугнула и отстала.
В дверь позвонили. Резко, настойчиво, несколько раз подряд.
Я подошла к глазку. На площадке стоял Дима. Пьяный, мокрый под дождём, без шапки. Он шатался и пытался удержаться рукой за стену.
— Лена, открой! — заорал он так, что, наверное, в соседних квартирах было слышно. — Открой, я знаю, ты дома!
Я замерла. Руки похолодели. Он колотил в дверь кулаком, потом начал пинать ногой.
— Тварь! Шлюха! Мужиков водишь, а меня на улицу выкинула! Открывай, гадина!
Я метнулась к телефону. Первая мысль — звонить в полицию. Но пока они приедут, он тут такое устроит. Вторая мысль — Игорь. Я нашла его номер, набрала. Он ответил после первого гудка.
— Игорь, — зашептала я в трубку. — Там Дима, пьяный, ломится в дверь. Я не знаю, что делать.
— Я сейчас буду, — коротко сказал он и отключился.
Я подбежала к двери, проверила, закрыта ли цепочка. Дима продолжал орать, теперь уже матом. Соседи, наверное, повыскакивали, но никто не вмешивался. В нашем подъезде не принято лезть в чужие разборки.
Через минуту я услышала шаги на лестнице. Голос Игоря, спокойный и твёрдый:
— Мужчина, успокойтесь. Прекратите ломиться в дверь.
— А ты кто такой? — заорал Дима. — Ты тот хахаль, что ли? Я тебя сейчас сам успокою!
Я прильнула к глазку. Игорь стоял на площадке, загородив собой мою дверь. Дима, шатаясь, надвигался на него. Он был ниже Игоря, но пьяная агрессия придавала ему сил.
— Отойди от двери, — сказал Игорь. — Или я полицию вызову.
— Ах ты козёл! — Дима размахнулся и попытался ударить Игоря.
Тот ловко уклонился, перехватил его руку и заломил за спину. Дима взвыл от боли и попытался вырваться, но Игорь держал крепко.
— Успокоился? — спросил Игорь. — Или продолжим?
— Пусти, мент поганый! — заорал Дима.
— Я не мент. Я сосед. И если ты сейчас же не уйдёшь, я вызову настоящих ментов. И тебя заберут за хулиганство. Хочешь?
Дима затих, только сопел тяжело. Игорь отпустил его руку и отступил на шаг.
— Вали отсюда, — сказал он жёстко. — И не вздумай больше приходить. Понял?
Дима развернулся, пошатываясь, и вдруг плюнул в сторону Игоря. Но не попал, плевок упал на пол.
— Я тебя запомнил, — прошипел он. — И ты, Ленка, запомни. Я ещё вернусь.
Он начал спускаться по лестнице, цепляясь за перила. Игорь проводил его взглядом, потом подошёл к моей двери и постучал тихонько.
— Лена, открой. Всё нормально, он ушёл.
Я сняла цепочку, впустила его. Сама дрожала так, что зуб на зуб не попадал. Игорь вошёл, закрыл за собой дверь и посмотрел на меня.
— Ты как?
— Испугалась, — призналась я. — Он мог дверь выбить?
— Не выбил бы, — Игорь покачал головой. — Двери тут крепкие. Но шуму бы наделал. Ты участковому звони, пусть примет меры.
Я кивнула, но руки не слушались. Игорь взял меня за плечи, подвёл к дивану, усадил.
— Сиди, я сам позвоню.
Он набрал номер, который я ему сказала. Коротко объяснил ситуацию, назвал адрес. Потом сел рядом.
— Сказали, приедут через полчаса. Ты в порядке?
— Да, — выдохнула я. — Спасибо тебе. Если бы не ты...
— Да брось, — он улыбнулся. — Я же обещал помогать.
Мы сидели и ждали полицию. Игорь не уходил, хотя мог бы. Просто сидел рядом и молчал. И от этого молчания мне становилось спокойнее.
Через полчаса приехал участковый. Тот самый, лейтенант Соколов. Он поднялся, выслушал меня, записал показания. Потом сказал:
— Я с ним поговорю. Если ещё раз появится, звоните сразу. Напишем заявление, привлечём к административке. А там и до уголовки недалеко, если продолжит.
После его ухода я долго не могла успокоиться. Игорь остался, заварил чай, заставил выпить. Мы сидели на кухне, и я рассказывала ему про Диму, про Свету, про тот разговор, который всё изменил. Он слушал молча, не перебивал, только иногда кивал.
— Тяжело тебе пришлось, — сказал он, когда я закончила. — Но ты молодец, что не сломалась.
— А ты? — спросила я. — Как ты после развода?
— По-разному, — он пожал плечами. — Сначала было обидно. Потом привык. Потом понял, что так даже лучше. Чем жить с нелюбимым человеком, лучше одному. А если повезёт встретить ту, с которой хорошо... то это счастье.
Он посмотрел на меня, и я отвела глаза.
Поздно ночью он ушёл. А я долго не могла уснуть, ворочалась и думала о нём. И о том, что, кажется, начинаю влюбляться. И страшно было до ужаса.
Прошла ещё неделя. Дима больше не появлялся. Света тоже молчала. То ли участковый приструнил, то ли сами успокоились. Я потихоньку приходила в себя, начала чаще видеться с Игорем. Мы гуляли по вечерам, ходили в кино, один раз он пригласил меня в кафе. Всё было легко и просто. Как будто и не было этих трёх лет ада.
В воскресенье мы сидели у меня на кухне, пили чай с пирожками, которые испекла тётя Зина. За окном светило солнце, редкое для поздней осени. Игорь рассказывал про дочку, про то, как они ездили в зоопарк. Я слушала и улыбалась.
В дверь позвонили.
Я напряглась. Игорь переглянулся со мной и встал.
— Я открою, — сказал он твёрдо.
Я пошла за ним. В глазок он посмотрел, потом повернулся ко мне.
— Там Света.
Я выдохнула. Ну что ж, рано или поздно это должно было случиться.
— Открой, — сказала я. — Хватит прятаться.
Игорь открыл дверь. Света стояла на пороге. Выглядела она уставшей и какой-то помятой. Без обычной вызывающей косметики, в старом пальто, с потухшим взглядом.
— Заходи, — сказала я.
Она вошла, увидела Игоря, но ничего не сказала. Прошла на кухню, села на тот же стул, что и в прошлый раз. Я села напротив. Игорь остался в прихожей, не вмешивался.
— Зачем пришла? — спросила я.
Света молчала долго, потом подняла на меня глаза.
— Дима в больнице.
Я опешила.
— Что случилось?
— Спился, — она сказала это просто, без надрыва. — В пятницу нашла его в коридоре, не могли разбудить. Скорая увезла, откачали. Сказали, если бы ещё немного — всё. Сейчас в токсикологии лежит, капельницы ставят.
Я молчала. Внутри было пусто. Ни жалости, ни злости. Только усталость.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Не знаю, — Света вздохнула. — Наверное, чтобы ты знала. Он просил тебя позвать. Говорит, поговорить хочет. Извиниться, вроде.
Я посмотрела на Игоря. Он стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди, и ждал моего решения.
— Я не пойду, — сказала я твёрдо. — Мне не о чем с ним говорить. Всё, что нужно, я уже сказала.
Света кивнула, будто ожидала этого.
— Я понимаю. Я бы тоже не пошла. Я ему так и сказала. Но он просил. Я пообещала передать. Передала.
Она встала, собралась уходить. Уже в дверях обернулась.
— Лена, ты прости меня. За всё. Я дура была. Думала, брата защищаю, а он... Ладно, что теперь. Живи счастливо. Ты заслужила.
Она ушла. Я закрыла дверь и долго стояла, глядя на Игоря.
— Ты как? — спросил он тихо.
— Нормально, — ответила я. — Даже странно. Думала, обрадуюсь или расстроюсь. А мне всё равно.
— Это нормально, — он подошёл, обнял меня. — Ты уже отболела. Всё закончилось.
Я прижалась к нему и вдруг поняла, что это правда. Закончилось. Окончательно и бесповоротно.
Прошло два месяца.
Новый год я встречала не одна. Мы с Игорем нарядили ёлку, приготовили салаты, пригласили тётю Зину и его дочку Алису. Девочка сначала стеснялась, но к концу вечера уже сидела у меня на коленях и рассказывала про свои игрушки.
За окном взрывались фейерверки. Тётя Зина танцевала под телевизор, Алиса хлопала в ладоши. А Игорь смотрел на меня и улыбался.
— Счастье моё, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал.
И я поняла, что всё не зря. И тот страшный вечер, и тот разговор, и слёзы, и боль. Всё было не зря. Потому что привело меня сюда. В эту квартиру, к этим людям, к этому мужчине.
В середине января мы с Игорем подали заявление в загс. Решили не тянуть, расписаться в феврале, скромно, без гостей. Тётя Зина, конечно, возмущалась, говорила, что надо шумно и весело. Но мы настояли на своём.
За неделю до свадьбы я встретила Свету в магазине. Она стояла в очереди в кассу с одной буханкой хлеба и пакетом молока. Выглядела ещё хуже, чем в прошлый раз. Похудела, осунулась.
— Привет, — сказала я первой.
Она вздрогнула, обернулась.
— А, Лена. Здравствуй.
— Как Дима? — спросила я.
— Выписали, — она поморщилась. — Живёт у меня. Не пьёт пока, боится. Работу нашёл, грузчиком. Платят копейки, но хоть что-то. Я ему сказала: если ещё раз сорвёшься, выгоню. И не посмотрю, что брат. Хватит, натерпелась.
Я кивнула.
— Держись.
— А ты замуж выходишь, говорят, — она посмотрела на мою руку без кольца. — Соседка твоя, Таня, растрезвонила. За Игоря этого?
— Да, — ответила я. — Через неделю распишемся.
— Счастлива?
— Счастлива.
Света криво усмехнулась.
— Ну и хорошо. Хоть у кого-то всё нормально. Поздравляю.
Она развернулась и ушла, даже не попрощавшись. Я смотрела ей вслед и думала: вот и всё. Круг замкнулся. Каждый получил своё.
В день свадьбы было холодно и солнечно. Мы расписались в загсе вдвоём, даже тётю Зину не взяли, чтобы не шуметь. Потом поехали к ней, посидели за столом, выпили шампанского. А вечером, когда стемнело, Игорь повёл меня гулять в парк.
Было тихо, снег скрипел под ногами, фонари горели мягким жёлтым светом. Мы шли, держась за руки, и молчали. И в этом молчании было столько всего, что слова были не нужны.
— Лена, — сказал вдруг Игорь, останавливаясь. — Я тебя люблю. Знаешь?
— Знаю, — ответила я. — Я тоже тебя люблю.
Он поцеловал меня, и я закрыла глаза. И вспомнила тот вечер, когда стояла в прихожей и слушала, как муж говорит сестре, что терпит меня. Как собирала его вещи в чёрные пакеты. Как плакала на полу. Как боялась, что не справлюсь.
Справилась.
Мы вернулись домой поздно. В прихожей горел свет, пахло пирожками, которые оставила тётя Зина. Я разулась, повесила куртку и вдруг замерла.
На полке в прихожей, где раньше стояли тапки Димы, теперь лежали Игоревы ботинки. Рядом — мои сапоги. На вешалке — его куртка и моё пальто. И в этом не было ничего особенного. Просто вещи двух людей, которые живут вместе. Которые любят друг друга.
Игорь подошёл сзади, обнял за плечи.
— О чём задумалась?
— Ни о чём, — ответила я. — Просто хорошо.
Мы прошли на кухню, поставили чайник. Я смотрела на него и думала: как же мне повезло, что я услышала тот разговор. Как повезло, что не стерпела, не проглотила обиду, не сделала вид, что всё нормально. Как повезло, что нашла в себе силы выгнать и начать сначала.
— Ты чего улыбаешься? — спросил Игорь.
— Вспомнила кое-что, — ответила я. — Хорошее.
Он не стал расспрашивать, просто налил чай и сел рядом. И мы сидели на кухне, пили чай и разговаривали ни о чём. Как обычно. Как будто так было всегда.
Через неделю я забрала из паспортного стола новый паспорт. В графе «семейное положение» стоял штамп: «Игорь Сергеевич». Я смотрела на эту запись и чувствовала, как внутри разливается тепло.
Вечером позвонила Света. Голос у неё был усталый, но спокойный.
— Лена, я это... Хочу предупредить. Дима опять запил. Ушёл с работы, третий день не появляется. Я заявление в полицию написала, пусть ищут. Если он к тебе заявится, ты сразу звони. Я серьёзно.
— Хорошо, — сказала я. — Спасибо.
Я положила трубку и посмотрела на Игоря. Он читал книгу, лежа на диване.
— Дима пропал, — сказала я. — Света предупредила, чтобы была осторожна.
Игорь отложил книгу.
— Будем осторожны. Дверь никому не открываем, на улице смотрим по сторонам. Если что — сразу полиция.
Я кивнула. Но страха не было. Был только холодный расчёт и готовность защищать то, что я построила. Свою новую жизнь.
Дима объявился через три дня. Я увидела его из окна — он сидел на лавочке напротив подъезда и курил. Был трезвый, чисто выбритый, в какой-то новой куртке. Просто сидел и смотрел на мои окна.
Я позвонила Свете. Она сказала, что он вернулся, извинился, обещал закодироваться. Спросила, не поднимался ли он ко мне. Я ответила, что нет, сидит внизу.
— Я его заберу, — сказала она. — Ты не выходи, я сама приеду.
Через полчаса я увидела, как Света подошла к нему, они о чём-то поговорили, потом она взяла его за руку и увела. Он даже не обернулся на мои окна.
Игорь подошёл сзади, обнял.
— Всё хорошо?
— Да, — ответила я. — Уходят.
Мы стояли у окна и смотрели, как они идут по двору, двое, брат и сестра. Он чуть пошатывался, она поддерживала его под руку. И в этом было что-то такое... Жизненное. Нелепое и одновременно трогательное.
— Знаешь, — сказала я. — Я на них зла не держу. Совсем.
— Это хорошо, — Игорь поцеловал меня в макушку. — Злость только душу травит.
Я закрыла глаза и прижалась к нему. За окном падал снег. В комнате было тепло и уютно. И я знала, что теперь всё будет хорошо. По-настоящему. Навсегда.
Потому что больше не надо терпеть. Никого. Вообще.
Прошлой весной мы с Игорем купили машину. Летом ездили на море, в Сочи. Алиса была с нами, мы жили в гостинице, ходили на пляж, ели мороженое. Девочка научилась называть меня «тетя Лена» и иногда оставалась у нас на выходные.
Света изредка звонит. Иногда просит совета, иногда просто поболтать. Мы не стали подругами, но вражда закончилась. Дима, говорят, работает сторожем на стройке, не пьёт, живёт один в комнате, которую снимает. Света говорит, что иногда приходит к ней, помогает по хозяйству. О женитьбе даже не заикается.
А я иногда просыпаюсь ночью и слушаю, как дышит рядом Игорь. И думаю о том, что самое страшное в жизни — это терпеть. Терпеть то, что делает тебя несчастной. Терпеть унижения. Терпеть ложь. Терпеть пустоту.
Я больше не терплю. И вам не советую.