К зданию Корнеллского университета каждое утро подкатывала до блеска вычищенная машина. За рулём сидела седовласая женщина с прямой спиной и холодным взглядом. Справа от неё ютился чудаковатый русский профессор, который за двадцать лет жизни в Америке так и не научился водить.
Студенты шептались, что это его телохранитель, а в её сумочке лежит заряженный револьвер. Кто-то называл её «злющей ведьмой». Кто-то был уверен, что это мать профессора, родившая его совсем юной. И лишь немногие знали правду.
Блондинка, стригущая пуделей
В январе 1937 года в Париже Владимир Набоков выступал на литературном вечере. Среди слушателей сидела женщина по имени Ирина Гуаданини, русская эмигрантка, поэтесса, зарабатывавшая стрижкой собак. Через неделю после чтения он трижды побывал у неё в гостях. Через месяц у них вспыхнул бурный роман.
Набоков был женат двенадцать лет. Его маленький сын Дмитрий оставался с матерью в Берлине. Из Парижа писатель присылал жене по два любовных письма в день, а в перерывах между письмами бегал к Ирине.
«Неизбежная пошлость обмана, и вдруг совесть ставит подножку, и видишь себя подлецом», - признавался он в записках к любовнице (здесь и далее цитаты по книге Стэйси Шифф «Вера. Миссис Владимир Набоков»).
Вера получила анонимное письмо на четырёх страницах. По-русски, но латинскими буквами, кто-то подробно описал роман её мужа с «хорошенькой блондинкой, такой же взбалмошной, как и он». Набоков всё отрицал.
В июле семья перебралась в Канны, и Вера заставила мужа признаться. Он признался. Читатель, надеюсь, простит мне подробности, но то, что она сказала в ответ, запомнилось всем, кто знал эту пару.
«Я полагала, раз он любит, то должен быть с любимой женщиной», - заявила Вера потом биографам.
На деле всё было сложнее (позже она советовала одной молодой поэтессе совсем другое: «Никогда не отказывайтесь от того, что любите»).
Набоков метался несколько месяцев, писал Ирине тайком и просил потерпеть. Ирина приехала в Канны, подкараулила его на пляже с сыном. Набоков испугался, назначил ей встречу в парке и сказал то, что говорят в таких случаях. Ирина уехала в Италию с разбитым сердцем. Она так и не оправилась от этого романа до конца жизни.
А Вера на последние деньги купила билеты на пароход «Шамплейн». В мае 1940 года, когда немецкие танки уже подбирались к Парижу, увезла мужа и сына в Америку...
Девушка в волчьей маске
Женщины, которые потом становятся «лучшими жёнами века», в молодости обычно подают совсем другие надежды.
Вера Слоним родилась 5 января 1902 года в Петербурге, в семье адвоката и предпринимателя Евсея Слонима. Отец был из Могилёвской губернии, мать Слава Борисовна, урождённая Фейгин, из тех же краёв. Семья жила хорошо, и девочку отдали в престижную гимназию княгини Оболенской, где она освоила английский, французский, немецкий, а заодно полюбила математику и физику.
Революция всё перевернула. Слонимы бежали из Петрограда через Москву, Киев, Одессу, Константинополь, Софию и в начале 1921 года осели в Берлине, где отец наладил издательское дело. Вера пошла к нему в помощницы, переводила, печатала.
По свидетельствам знакомых, эта невысокая девушка с крупными чертами лица умела всё. Водила машину, что для женщины двадцатых годов было редкостью, стреляла в тире из автоматического ружья, ходила на боксёрские матчи, решала интегралы и яростно спорила о политике. За бойкий нрав друзья прозвали её «боксёром».
Вот такая «боксёрша» и выследила себе добычу.
8 мая 1923 года на благотворительном маскараде для русских эмигрантов в Берлине к двадцатичетырёхлетнему Владимиру Набокову подошла девушка в чёрной полумаске с волчьим профилем и увела его на прогулку по ночному городу. Маску снять отказалась.
Весь вечер она говорила ему о его стихах, причём цитировала наизусть. Набоков, человек тщеславный (каково для молодого поэта-эмигранта: незнакомка в маске, ночной Берлин, и вся она о его стихах), был сражён наповал.
По другой версии, Вера написала ему письмо, назначила свидание на мосту и там, без всякой маски, читала его стихи вслух.
Какая из историй правдива, мы не узнаем, но в сентябре 1923 года, когда Набоков вернулся с юга Франции, они начали встречаться, а 15 апреля 1925 года тихо поженились. Никакой пышной свадьбы не было. Набоков привёл невесту ужинать к её родителям, и Вера как бы невзначай обронила за столом:
«Нынче утром мы поженились». Отец, Евсей Лазаревич, от такой партии в восторг не пришёл, но Вера была девушкой своевольной.
Список вещей, которые он не будет делать никогда
Существует легенда, что вскоре после свадьбы Набоков составил список того, что он не умеет и никогда не научится делать. В список вошло всё, до чего мог додуматься только человек, выросший в доме с шестьюдесятью слугами: водить машину и печатать на машинке, говорить по-немецки (при том что прожил в Германии пятнадцать лет и не прочёл ни одной немецкой газеты!), пользоваться телефоном. Да ещё складывать зонт и беседовать с обывателями.
Вера молча приняла этот список как должностную инструкцию и выполняла его до конца жизни мужа, то есть более полувека.
Племянник Набокова Владимир Сикорский рассказывал, что это именно Вера приучила писателя к регулярному труду. Набоков привык, что за ним всё делают другие. Вера заменила ему целый штат прислуги: она печатала, водила машину, вела переговоры, разбирала корреспонденцию, а вдобавок ко всему стала первым критиком его рукописей.
Между тем жили они скудно. Вера работала стенографисткой в адвокатской конторе, Набоков подрабатывал уроками тенниса. Зато писал он яростно: за первые годы брака вышли «Машенька», «Защита Лужина», «Камера обскура».
Биографы сходятся в том, что после женитьбы уровень набоковской прозы резко вырос.
«Есть даже версии, что все романы за Сирина писала Вера Евсеевна», - отмечала Шифф. Это было не так, но без неё Набоков, по его собственному признанию, не написал бы ни одного романа.
В 1934 году у них родился сын Дмитрий. Набоков не замечал беременности жены пять месяцев. Не скрою, что это говорит о степени его погружения в работу (или о степени Вериного умения скрывать неудобные обстоятельства: по свидетельству Шифф, она прятала живот от ближайших друзей «тщательной одеждой, осанкой и молчанием»).
Но самое страшное испытание ждало их впереди, и это была не Гуаданини.
«Мы сохраним это!»
В Америке Набоков получил место преподавателя сначала в женском колледже Уэллсли, потом, с 1948 года, в Корнелльском университете в Итаке, штат Нью-Йорк. Курс из тридцати лекций по русской и мировой литературе был, по сути, разработан Верой.
Она же сидела на каждом занятии в первом ряду, не сводя глаз с мужа.
«Сейчас мой ассистент подойдёт к доске», - говорил Набоков студентам, и эта седовласая женщина вставала, писала мелом нужные слова и тихо садилась обратно.
Когда в налоговой декларации её спросили о профессии, она написала: «ассистент профессора». И позже, отвечая на письмо бывшего студента, подписалась: «Миссис Владимир Набоков, по-прежнему ассистент В. Н.»
В Америке она получила разрешение на ношение оружия и носила пистолет в сумочке, чтобы, по её словам, защитить мужа. От кого именно она собиралась его защищать, Вера никому не объясняла. Студентки, влюблённые в обаятельного профессора, в любом случае предпочитали держать дистанцию.
Женщина, которая мечтала стать лётчицей, которая могла бы строить карьеру физика или переводчика, добровольно стала тенью чужого таланта. Как написал один из журналистов, «она не была в тени мужа, она была в его свете». Красиво сказано, но от красивых формулировок Вера бы поморщилась.
А вот то, что случилось осенью 1948 года, заслуживает отдельного рассказа.
Набоков давно вынашивал замысел романа о запретной одержимости. Писал он его урывками, летом, когда они с Верой путешествовали на машине по Америке (он на заднем сиденье, карточки на коленях; она за рулём). Работа мучила его. Сюжет казался чудовищным, а перспектива публикации самоубийственной.
В тот осенний вечер на Сенека-стрит в Итаке Набоков вынес стопку исписанных карточек на задний двор, бросил их в бочку для сжигания мусора и чиркнул спичкой. Один из его студентов, Дик Киган, случайно оказался рядом и видел, что было дальше. Из дома выбежала Вера.
«Это надо сохранить!» - крикнула она, затаптывая ногой тлеющие страницы и отмахиваясь от мужа. Набоков спорил, но Вера не уступила.
Через два года он попытался сжечь рукопись снова. Вера снова не дала. По его собственным воспоминаниям, каждый раз, когда он «преодолевая трудности и сомнения, пытался испепелить роман», жена не позволяла ему этого сделать.
Рукопись называлась «Лолита».
Та, без которой ничего бы не было
Теперь, читатель, вернёмся к вопросу, почему без этой женщины не было бы «Лолиты»?
Она трижды вытащила рукопись из огня. Но дело не только в этом.
За рулём «олдсмобиля» она проехала с мужем через полстраны по маршруту Гумберта Гумберта, останавливаясь в придорожных мотелях и подслушивая подростков в автобусах, пока Набоков записывал их жаргон на карточки.
А после пяти отказов от американских издательств именно Вера настояла на публикации за границей. Как писала Шифф, «рукопись была крайне самобытна», и французский агент Набокова понятия не имел, зачем ему роман, отвергнутый Америкой. Вера умоляла издателей о незамедлительном ответе.
В 1955 году парижское издательство «Олимпия Пресс» выпустило «Лолиту». Набоков не знал (а Вера, вероятно, догадывалась), что это издательство специализировалось на пикантной беллетристике.
Скандал вышел оглушительный, но через три года роман издали в Америке, и он принёс четверть миллиона долларов. Ещё сто пятьдесят тысяч заплатили за экранизацию (режиссёром стал Стэнли Кубрик).
Набоковы впервые за тридцать лет брака зажили с достатком.
В 1961 году переехали в Швейцарию, в отель «Монтрё Палас» на берегу Женевского озера. Вера по-прежнему отвечала на всю корреспонденцию, вела переговоры с издателями, проверяла переводы. Набоков, как и раньше, не мог позвонить по телефону, заварить себе кофе (когда Вера однажды уехала в Нью-Йорк, из Женевы вызвали его сестру, чтобы та варила ему утренний кофе, потому что «он просто не знал, как это делается»).
И она по-прежнему лизала за него почтовые марки на конвертах, потому что и это входило в её обязанности.
Набоков говорил, что его увековечат два творения: перевод «Евгения Онегина» и «Лолита». Перевод был вдохновлён Верой, а «Лолиту» она попросту спасла.
2 июля 1977 года Владимира Набокова не стало, он ушёл в клинике в Лозанне. Когда Вера и Дмитрий ехали домой, она долго молчала, а потом сказала сыну: «Давай возьмём напрокат самолёт и не вернёмся».
Она прожила ещё четырнадцать лет, перевела на русский «Бледный огонь», написала 181 страницу правок к чужой рукописи о Набокове (сам Набоков назвал ту рукопись просто «кретинской», а Вера вместо брани села и разобрала каждый абзац) и хранила наследие мужа с тем же яростным упрямством, с каким когда-то затаптывала пламя на заднем дворе.
Веры Набоковой не стало 7 апреля 1991 года. Некролог в «Нью-Йорк Таймс» был озаглавлен тремя словами: «Жена, муза, агент». Прах её лежит рядом с мужем, на кладбище в Кларане, неподалёку от Монтрё.
Набоков когда-то написал ей:
«Ты, вероятно, у Бога, скучающего в раю, вышел пасьянс, который выходит не часто».
Она уничтожила все свои письма к нему, а его письма сохранила. Вот она, судьба-то, какова: мы знаем всё, что он думал о ней, и почти ничего о том, что она думала о нём.