– Перестирай, – сказал Игорь и бросил футболку на пол. Мимо корзины. В полуметре от неё.
Футболка шлёпнулась мокрой тряпкой. Тяжёлая, пропитанная потом, с тёмными разводами под мышками. Запах поднялся сразу – кислый, густой, как из раздевалки.
– Я только что постирала, – сказала я.
– Плохо постирала. Пахнет.
Десять лет. Десять лет я стираю его вещи. Каждый день – полная корзина. Футболка, штаны рабочие, носки, иногда полотенце. Всё мокрое, всё тяжёлое. Игорь работает прорабом на стройке, и к вечеру от него пахнет так, что Алиса морщит нос, когда он заходит.
Я тоже работаю. Полный день. Бухгалтерия, документы, отчёты. Пятьдесят пять тысяч. Не дома сижу – в офисе, с девяти до шести. Прихожу в семь, забрав Алису из продлёнки. И начинаю вторую смену.
Ужин. Уроки с Алисой. Уборка. И стирка. Всегда стирка.
Пять раз в неделю я загружаю машинку. Три стирки – его вещи. Две – наши с Алисой. Шесть часов в неделю – стирка и глажка. Только его. Это если считать. А я однажды посчитала – от злости. Шесть часов. Двадцать четыре часа в месяц. Целые сутки моей жизни каждый месяц уходят на то, чтобы его футболки не пахли.
Игорь считает, что так и должно быть. «Я деньги зарабатываю – девяносто тысяч. А ты стирай. Разделение труда». Он это говорит спокойно, как очевидное. Небо голубое, вода мокрая, жена стирает.
Я подняла футболку с пола. Мокрая, тяжёлая. Запах ударил в нос – я задержала дыхание. Положила в корзину. Не в машинку – в корзину.
– Игорь, я постирала нормально. Если тебе не нравится – перестирай сам.
Он посмотрел на меня. Так, будто кот вдруг заговорил.
– Чего?
– Сам. Стиральная машина – вон. Порошок – в шкафу. Кнопка – зелёная.
Он усмехнулся. Не зло – снисходительно. Как взрослый ребёнку, который сказал глупость.
– Марин, ну ты чего? Устала, что ли?
– Устала. Десять лет устала.
– Ну отдохни. Завтра постираешь.
И ушёл смотреть телевизор.
Я стояла в ванной. Корзина полная. Его запах – везде. На стенах, на полотенцах, на моей одежде, которую я повесила сушиться рядом. Всё пропитано.
Руки сжались. Пальцы вцепились в край корзины – пластик затрещал.
Я выдохнула. Загрузила машинку. Нажала кнопку. Зелёную.
Потому что если не я – никто.
Вечером Алиса рисовала за столом. Я гладила его рубашки – две штуки, на понедельник и среду. Игорь лежал на диване, листал телефон. Нормальный вечер. Обычный. Один из трёх тысяч шестисот пятидесяти таких вечеров за десять лет.
Алиса подняла голову:
– Мам, а почему папа никогда не гладит?
Игорь не услышал. Или сделал вид.
– Потому что у папы другие дела, – сказала я. И сама не поверила.
На следующий день я нашла у порога пакет. Большой, чёрный, мусорный. Игорь складывал в него грязные вещи, когда корзина была полной. Пакет стоял у входной двери – чтобы я не забыла. Чтобы первое, что я вижу, приходя домой, – его грязное бельё.
Я переставила пакет к его ботинкам. Он не заметил. Никто никогда не замечает то, что не для него.
***
Через неделю Игорь привёл друзей. Без предупреждения – позвонил за час.
– Марин, мы с мужиками в баню ходили. Заедем к нам, пивка попьём.
– Игорь, у меня отчёт горит. Завтра сдавать.
– Да ладно, мы сами. Ты только собери чего-нибудь на стол.
Они приехали вчетвером. Игорь, Серёга, Паша и Димка. Красные после бани, весёлые, громкие. Разулись в прихожей – четыре пары мокрых кроссовок. Бросили на вешалку куртки. Прошли на кухню.
Я нарезала колбасу, хлеб, открыла банку огурцов. Алиса спала – было десять вечера.
Они сидели до часа ночи. Я в комнате, за ноутбуком, с отчётом. Сквозь стену слышно – хохот, звон бутылок, «помнишь, как на Строительной трубу прорвало».
В час ушли. Я вышла на кухню. Стол – поле боя. Тарелки, бутылки, крошки, лужа пива на клеёнке. Восемь бутылок, три тарелки с объедками, пепельница полная – Серёга курил на балконе, но пепел занёс.
Я убрала. Сорок минут. В час сорок ночи.
А утром нашла. В прихожей, в пакете. Четыре банных полотенца. Мокрые, тяжёлые, свёрнутые в комки. Друзья Игоря вытерлись после бани нашими полотенцами – дома, перед тем как переодеться – и оставили.
Четыре полотенца. Махровые. Большие. Каждое – отдельная стирка, потому что в машинку больше двух не влезает.
Я позвонила Игорю. Он уже был на работе.
– Игорь, тут полотенца от твоих друзей. Мокрые.
– Ну постирай.
– Это не наши полотенца.
– Марин, ну не выбрасывать же. Постирай, я им отдам.
Я стояла в прихожей. Мокрый пакет в руках. Запах бани, пота и чужих людей. Мой отчёт не сдан – я заснула в два, а встала в шесть.
Когда Серёга приехал за забытой зажигалкой в обед, я вынесла пакет с полотенцами и поставила ему в багажник.
– Серёж, вот ваши полотенца. Стирайте сами или попросите жён.
Он посмотрел растерянно. Взял.
Вечером Игорь пришёл злой.
– Ты что, Серёге грязные полотенца отдала?
– Чистые. Мокрые. Я не прачечная.
– Ты мою жену позоришь перед друзьями!
Я чуть не рассмеялась. «Мою жену». Не «себя позоришь» – «мою жену». Как вещь.
– Игорь, я работаю. Полный день. Как и ты. Я не прачечная. Не горничная. Не обслуга.
Он махнул рукой.
– Завелась.
И включил телевизор.
Я легла в двенадцать. Будильник – на шесть. Шесть часов сна. Отчёт сдан с опозданием – начальница сделала замечание.
Алиса утром спросила:
– Мам, ты чего такая бледная?
– Не выспалась, Алис.
– А папа выспался?
Папа выспался. Папа всегда высыпается. Папа ложится в одиннадцать и спит до семи. Каждый день. Десять лет.
***
Через месяц сломалась стиральная машина. Просто встала – загудела и отключилась. Мастер сказал – помпа. Ремонт – восемь тысяч. Ждать запчасть – неделю.
Неделю без машинки. С прорабом, который каждый день привозит килограмм мокрой одежды.
Я купила таз. Большой, пластиковый. Поставила в ванной. И начала стирать руками.
Первый день – два часа. Его рабочие штаны весят, когда мокрые, как чугунная сковородка. Футболку отжимала три раза – вода всё равно коричневая. Руки к вечеру красные, кожа на костяшках потрескалась.
Второй день – то же самое. Алиса помогала развешивать – тянулась на цыпочках, прищепки падали.
Третий день – приехала Тамара Петровна. Свекровь. Без предупреждения, как всегда.
Она вошла, увидела таз, мои руки, развешенные повсюду вещи – на батареях, на дверях, на стульях – и сказала:
– А чего ты, Мариночка, мастера не позовёшь? Чтоб быстрее.
– Позвала. Ждём запчасть.
Она села на кухне. Я стирала. Она пила чай.
Потом Игорь пришёл. Бросил пакет с вещами в коридоре. Тамара Петровна встала, обняла его:
– Игорёчек, устал? Маринка, налей мужу суп. И вещи его сразу замочи, а то засохнет.
Я вышла из ванной. Руки мокрые, красные, пальцы распухли.
– Тамара Петровна, может, Игорь сам постирает? Хотя бы пока машинка сломана. Я тоже работаю.
Свекровь посмотрела на меня. Как на инопланетянку.
– Мариночка, мужик стирать не должен. Это бабское дело. Мой Игорёк на стройке пашет, ему отдыхать надо. А ты – женщина, тебе положено.
Бабское дело. Я работаю восемь часов, стою в пробке час, забираю ребёнка, делаю уроки, готовлю, убираю и стираю руками – и это «бабское дело».
Игорь сидел за столом, ел суп и кивал. Молча. Мама сказала – значит, правильно.
У меня внутри что-то хрустнуло. Тихо, как ветка под снегом.
Я вернулась в ванную. Достала таз. Тяжёлый, с мыльной водой. Вынесла на кухню и поставила перед свекровью.
– Тамара Петровна. Раз бабское дело – помогайте. Вот таз. Вот порошок. Вот руки.
Она отодвинула стул.
– Ты что, с ума сошла?
– Нет. Я просто устала. Три дня стираю руками. Десять лет стираю за вашего сына. Пять стирок в неделю. Двадцать четыре часа в месяц. Пальцы потрескались. А вы мне говорите – «бабское дело». Ну так вот – бабы, давайте вместе.
Тамара Петровна встала.
– Игорь, ты слышишь, как она со мной?
Игорь ел суп. Плечи напряглись, но голову не поднял.
Свекровь ушла. В дверях обернулась:
– Я такого от невестки не ожидала. Мой Гена, царствие небесное, ни разу за сорок лет стиралку не включил.
– И умер в пятьдесят три, – сказала я. Тихо. Но она услышала.
Дверь хлопнула.
Я стояла на кухне. Таз на полу, вода остывала, пена оседала. Мыльная лужица расползлась по плитке. Тихо. Только капает из крана.
Я села. Закрыла глаза. Руки жгло – кожа лопнула на двух костяшках. Но внутри было ясно. Как после грозы.
Вечером Алиса нарисовала картинку. Я – с тазом. Она – рядом с прищепкой. Папа – на диване.
– Мам, а когда машинку починят?
– Через четыре дня, Алис.
– А папа поможет стирать?
– Нет, Алис. Папа не помогает.
Она кивнула. В восемь лет дети уже всё понимают. Они просто не говорят.
Машинку починили через пять дней, не четыре. Восемь тысяч триста рублей. Я заплатила из своих. Игорь не предложил. Он вообще не заметил, когда машинка заработала – для него ничего не изменилось. Чистые вещи появлялись в шкафу, как раньше. Магия.
Но Тамара Петровна после того вечера звонила Игорю каждый день. Я слышала:
– Она мне таз поставила! Перед носом! Как прислуге! И про папу твоего – как она посмела!
***
День рождения Игоря. Тридцать семь лет. Суббота.
Я готовила с утра. Пирог, салаты, горячее. Четыре часа на кухне. Алиса помогала – резала огурцы, смешно высунув язык от старания.
Гости – его коллеги со стройки. Три пары. Тамара Петровна. Мужчины шумные, женщины тихие. Стол накрыт, свечи, салфетки – я старалась, потому что хотела нормальный вечер. Один нормальный вечер за месяц.
Сели в семь. Выпили за Игоря. Закусили. Разговоры – про стройку, про сроки, про бетон. Я подливала, уносила тарелки, приносила горячее. Как официантка. Все сидят – я хожу.
После третьей рюмки Игорь разошёлся. Он вообще после третьей становится «остроумным».
Серёга спросил:
– Игорёха, как тебе так повезло? Стол накрыт, дом чистый, жена красивая.
И Игорь сказал. При всех. При восьми взрослых людях. При Алисе, которая ела мороженое в углу.
– Это не жена. Это мой обслуживающий персонал! – он засмеялся и хлопнул по столу. – Готовит, стирает, убирает. Я ей зарплату плачу – крышей над головой!
Мужчины засмеялись. Не все – Паша отвёл глаза. Женщины молчали. Тамара Петровна улыбнулась.
А Игорь – для эффекта – снял футболку. Мокрую от пота и вина. Скомкал и бросил через всю комнату. В мою сторону. Она упала мне под ноги.
– Персонал, обслужи! – и заржал.
Восемь человек смотрели на меня. Мокрая футболка на полу. Запах пота и перегара. Алиса подняла голову от мороженого.
Я стояла с тарелкой горячего в руках. Пальцы сжались. Тарелка горячая – я чувствовала жар через полотенце, но не отпускала.
Поставила тарелку. Медленно. На стол. Рядом с его рюмкой.
Сказала:
– Хорошо.
И ушла в ванную.
Там стояла корзина. Полная. Его вещи за три дня – я не успела постирать, потому что готовила ему на день рождения. Четыре футболки. Трое штанов. Носки – шесть пар. Полотенце.
Я достала чёрный пакет. Тот самый, который он ставит у двери. Сложила всё. Завязала. Поставила в прихожую.
Вернулась к столу. Улыбнулась.
– Приятного аппетита. Мне нужно уложить Алису.
Гости ушли в одиннадцать. Игорь уснул на диване. Я накрыла Алису одеялом, поцеловала в лоб и легла. Не спала. Смотрела в потолок.
Утром – воскресенье – Игорь спал до двенадцати. Я встала в семь. Накормила Алису. Отвезла к маме на день.
Вернулась домой. Взяла пакет. Чёрный, тяжёлый, с его вещами за три дня. Положила в машину.
И поехала к нему на работу. В понедельник. К девяти.
Стройка. Бытовка прораба. Дверь открыта. Внутри – Игорь, Серёга, двое рабочих. Утренняя планёрка.
Я зашла. Поставила пакет на стол. Между чертежами и каской.
– Марин, ты чего? – Игорь побледнел.
Я развязала пакет. Запах. Три дня нестиранных вещей прораба, который работает на стройке. Густой, кислый, тяжёлый. Серёга отшатнулся.
– Ты вчера при всех назвал меня обслуживающим персоналом, – сказала я. Спокойно. Ровно. – Сказал, что платишь мне крышей над головой. Бросил грязную футболку мне под ноги. При дочери.
Игорь открыл рот.
– Так вот. Персонал уволился. С сегодняшнего дня стирай сам. Вот твои вещи. Вот твоя работа. Вот твои коллеги. Ты же мужик – разберёшься.
Серёга смотрел в пол. Рабочие молчали. Один – молодой, лет двадцати – отвернулся к окну.
Игорь встал. Лицо красное.
– Марина, ты что творишь?! При людях?!
– А ты – при людях – не творил? Вчера, при восьми гостях? При Алисе?
Он замолчал.
Я повернулась к двери.
– Машинка дома. Порошок в шкафу. Кнопка зелёная. Десять лет объясняю – может, наконец запомнишь.
Вышла. Села в машину. Руки на руле. Пальцы дрожат. Сердце стучит так, что слышно в ушах.
Я сидела минут пять. Не включала мотор. Просто сидела. Стройка гудела вокруг – кран, бетономешалка, голоса.
А внутри – тихо. Впервые за десять лет – тихо. Никакого запаха чужого пота. Никакого «перестирай». Никакого пакета у двери.
Только я. И руль. И утро.
Доехала до работы. Опоздала на двадцать минут. Начальница посмотрела, но ничего не сказала – может, по лицу поняла.
Вечером забрала Алису у мамы. Мама спросила:
– Марин, у тебя всё в порядке?
– Да, мам. Всё нормально.
Алиса спросила:
– Мам, а что на ужин?
– Макароны с сыром, Алис.
– А папа будет?
– Будет.
Игорь пришёл в восемь. Молча. Прошёл в ванную. Я услышала звук – шум воды и гудение машинки.
Он стирал. Первый раз за десять лет.
***
Прошла неделя. Игорь стирает сам. Молча. Криво развешивает – футболки вытянутые, носки не в парах. Не разговаривает со мной – ходит по квартире как тень. Обиделся.
Тамара Петровна звонит каждый день. Я слышу через стенку:
– Она тебя опозорила! Перед мужиками! Грязное бельё на стол – как это вообще?! Мой Гена в гробу бы перевернулся!
Серёга прислал мне сообщение. Два слова: «Марина, уважаю». И мем – мужик в фартуке с утюгом.
Паша, его жена написала в общий чат жён: «Девочки, кто видел? Марина – героиня».
Мама позвонила. Сказала:
– Дочь, может, лишнее это было? На работу-то зачем? Дома бы разобрались.
Алиса ничего не спрашивает. Просто рисует. Вчера нарисовала папу – у стиральной машинки. С зелёной кнопкой.
Игорь стирает. Молчит. Не извинился. Я – тоже.
В квартире пахнет порошком. Не потом – порошком. Впервые за десять лет я захожу в ванную и не задерживаю дыхание.
Перегнула я – на работу-то зачем, с грязным бельём, при коллегах? Или правильно сделала – десять лет терпела, а он мне футболку под ноги?