Вечер опустился на квартиру усталостью. На кухне гремел посудой Руслан, а я стояла в прихожей, прислонившись лбом к прохладной стене. Смена в отделении была адской, ныла спина, а в ушах до сих пор стоял детский плач из палаты. Дома меня ждал свой "пациент".
Из комнаты свекрови донёсся надрывный кашель. Я вздохнула, разулась и пошла на звук.
— Нина Петровна, может, воды? — спросила я, заглядывая в полумрак. Мать Руслана сидела в кресле, укутав ноги пледом, и тяжело дышала.
— Юля, милая, — прошамкала она, — таблетку дай, вон те, синие. И пить, да, пить хочу.
Я молча налила воды из графина, подала лекарство. Сердце сжалось от жалости. Когда-то бойкая и властная женщина, сейчас она была похожа на маленькую испуганную птичку. Но жалость тут же перекрыла волна глухого раздражения. Где ее сын? Он в десяти метрах, на кухне, ест борщ.
Я вышла в коридор и столкнулась с Русланом. Он с грохотом поставил чашку на тумбочку.
— Чего нос повесила? — спросил он, не глядя на меня. — Мать покормила?
Эти слова полоснули как ножом.
— Руслан, я только с работы. Я устала. У детей уроки не проверены. Ужин не готов, — голос мой дрогнул. — Может, ты сегодня зайдешь к ней? Посидишь, поговоришь. Она твоя мать.
Руслан хмыкнул и, не оборачиваясь, пошел в зал, плюхнулся в кресло и включил телевизор.
— О, началось, — бросил он, не повышая голоса. — Я целыми днями пашу, как лошадь, за ипотеку плачу я. А ты мне сейчас про "посидеть" будешь говорить? Я и так всё тащу. А твоя работа... ну, работаешь и работаешь. Все работают.
— Я не прошу тебя с ней целый день сидеть! — воскликнула я, входя в комнату. — Я прошу один вечер в неделю побыть с ней! Чтобы я могла просто выдохнуть! У меня руки трясутся от усталости, я на работе сутками на ногах, с чужими стариками, а прихожу домой — и снова сиделка!
Руслан зевнул, делая вид, что увлечен передачей про рыбалку.
— А кто, если не ты? Я что, по-твоему, должен подгузники ей менять? Это не мужское дело. Ты же женщина, у тебя это лучше получается. И потом, ты же сама согласилась, когда она ногу сломала. А теперь что? Выкинуть её на улицу?
— Я не предлагаю выкинуть! — внутри меня всё кипело. — Я предлагаю разделить! Или нанять сиделку, хотя бы на пару часов в день. У нас есть деньги, я считала.
Руслан резко выключил телевизор и повернулся ко мне. Его лицо стало каменным.
— Ты в своём уме? Сиделку? Чтобы чужая тётка по нашей квартире шастала и за моей матерью следила? А если она сворует что? Или не так укол сделает? Нет. Ишь, умная какая. Деньги у неё есть. Эти деньги на ремонт отложены. Всё, разговор закончен.
Я смотрела на него и не узнавала. Раньше, в ссорах, я хотя бы видела попытки понять. Сейчас передо мной сидела глухая стена. Он не слышал меня. Ему было удобно. Удобно, что есть я — живая ширма, которая закроет его от чувства вины и бытовых проблем с матерью.
Из детской донесся плач младшей. Катя опять увидела страшный сон. Я развернулась и пошла к дочке. По пути заглянула в комнату свекрови — она, кажется, задремала. Жалкая, ссохшаяся фигура под светом ночника.
Укачивая дочь, я смотрела в одну точку. Жалость к Нине Петровне душила меня. Я понимала, что она не виновата в том, что вырастила такого эгоистичного сына. Она не виновата, что её старость оказалась для него обузой, которую он скинул на чужие плечи — на мои. Мои плечи уже трещали.
На кухне я снова столкнулась с Русланом. Он наливал себе чай, что-то насвистывая. Увидев меня, нахмурился.
— Чего ходишь, как тень? Иди поешь, и матери отнеси ужин, она просила пюре с котлетой.
Я молча подошла к плите, взяла тарелку, положила еду. Взяла ложку. Всё механически. В голове пульсировала одна мысль: "Я так больше не могу".
— Руслан, — сказала я тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить детей. — Я завтра поговорю в агентстве. Найду сиделку на пять часов в день. С понедельника она выйдет.
Ложка в его руке звякнула о кружку.
— Чего? — он повернулся ко мне, и в его глазах впервые за вечер появились живые эмоции. Злость. — Ты совсем с катушек слетела? Я же сказал — нет!
— А я сказала — да, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Или сиделка, или я уезжаю к маме на неделю. Отдохнуть. А ты останешься здесь один. С матерью. С детьми. И с работой.
Повисла тяжёлая тишина. Руслан смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто я только что превратилась в монстра. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я его опередила.
— Ты не понимаешь по-хорошему, — мой голос дрожал, но я держалась. — Ты не слышишь моих слёз. Может, услышишь тишину, когда меня не будет. Я люблю твою маму, мне её жалко. Но я не могу любить её за нас двоих. И не могу тащить то, что ты должен нести сам.
Я поставила тарелку с ужином обратно на стол. Есть она не хотела. Она хотела, чтобы её сын зашел и просто погладил по руке. Но он стоял напротив меня, сжимая кулаки, и молчал.
В этом молчании не было согласия. В этом молчании назревала буря. Но впервые за долгое время в груди у меня было не пусто и не больно. Там, среди усталости и жалости, росла маленькая, колючая решимость. Дальше так жить нельзя. И точка.