- Таня, мне нужно тебе кое-что сказать. Серьёзное.
Виктор стоял посреди кухни в своей любимой клетчатой рубашке, которую Татьяна столько раз стирала и гладила, что знала каждую складку на ней. Он не смотрел на неё. Смотрел в окно, на серый ноябрьский двор, где голые деревья стояли как растерянные люди, не знающие, куда деть руки.
- Говори, - сказала Татьяна. Она как раз резала лук для супа, и нож замер в руке сам по себе, без всякого усилия с её стороны.
- Я ухожу. От тебя. Совсем.
Нож лёг на разделочную доску. Татьяна не заплакала, не закричала. Просто стояла и смотрела на его спину, на эту знакомую клетчатую спину, и чувствовала, как что-то внутри медленно, почти беззвучно трескается. Как лёд на реке в конце зимы, когда ещё не понимаешь, что уже весна, и вдруг слышишь этот тихий, страшный треск под ногами.
- К кому? - спросила она. Голос вышел чужой, как будто говорил кто-то другой, стоящий рядом.
- Это не важно.
- Виктор. К кому.
Он наконец повернулся. И она увидела в его глазах что-то такое, что стало ей всё понятно раньше, чем он произнёс имя. Там было виноватое облегчение. Именно так, и виноватое, и с облегчением одновременно. Как у человека, который долго нёс тяжёлый чемодан и наконец поставил его на пол.
- Инна. Ты её не знаешь.
- Инна, - повторила Татьяна. Просто так, чтобы слово стало настоящим, не придуманным. - Сколько ей лет?
Пауза была красноречивее любого ответа.
- Тридцать один, - сказал он тихо.
Татьяна медленно сняла фартук. Повесила его на крючок у холодильника, на то самое место, где он висел все пятнадцать лет. Потом взяла нож и снова начала резать лук. Ровными, аккуратными кусочками.
- Ты что, ничего не скажешь? - удивился Виктор. Он, кажется, ожидал слёз. Или крика. Или мольбы. Люди всегда ожидают от нас того, что им удобно.
- А что говорить, - ответила Татьяна. - Ты всё уже сказал.
- Таня, пойми меня правильно. Мы с тобой... мы просто прожили своё. Ты хорошая женщина. Но мы стали как соседи. Ты же сама это чувствовала.
Она чувствовала. Но почему-то думала, что это называется "устоявшаяся жизнь". Думала, что так у всех. Думала много чего.
- И когда ты планируешь... уйти? - спросила она.
- Я уже снял квартиру. На следующей неделе заберу вещи.
- На следующей неделе.
- Да. И, Таня, ты понимаешь... квартира моя. Юридически. Я её до брака купил. Так что тебе придётся... найти что-то своё. Я дам время, месяц, не меньше. Поможем разобраться.
Лук щипал глаза. Татьяна плакала от лука, и это было почти смешно, потому что от слов мужа она не заплакала, а от лука плакала, и слёзы текли по щекам совершенно честно, без всякой связи с тем, что происходило в этой кухне.
- Хорошо, - сказала она.
- Хорошо? - Виктор, кажется, растерялся.
- Хорошо, Витя. Иди к своей Инне. Я разберусь.
Она не знала, как разберётся. Она не знала вообще ничего. Пятнадцать лет она жила в его квартире, вела его хозяйство, готовила его еду, стирала его рубашки. Своя жизнь, которая была до него, осталась где-то так далеко, что казалась чужой. Работы не было, счёта в банке почти не было, своего угла не было. Было только это: кухня, фартук на крючке и запах лука.
Это и есть истории из жизни, о которых не пишут в красивых книгах. Об этом не снимают кино с хорошей музыкой. Это просто происходит, тихо и страшно, посреди обычного ноябрьского дня.
Виктор ушёл в комнату. Татьяна поставила суп вариться. Потому что не знала, что ещё делать. Руки сами делали привычное: помешать, посолить, убавить огонь. Тело продолжало жить, пока голова ещё не понимала, что произошло.
Ночью она лежала на своей половине их общей кровати и смотрела в потолок. Виктор спал, ровно дышал, как будто ничего не случилось. Как будто он просто сообщил, что завтра придут слесари. А Татьяна лежала и думала: пятнадцать лет. Пятнадцать лет я варила суп этому человеку. Пятнадцать лет я гладила эту клетчатую рубашку. И что у меня есть теперь? Пятьдесят два года, чемодан с одеждой и телефон, в котором почти нет нужных номеров.
Она попробовала вспомнить, есть ли кто-то, кому можно позвонить. Сестра в другом городе, у неё своя жизнь, муж, внуки, не до Татьяны. Коллеги по последней работе, но это было давно, семь лет назад, когда она ещё работала бухгалтером в небольшой фирме, пока Виктор не сказал, что незачем, он зарабатывает достаточно, пусть лучше дома порядок будет. И она согласилась. Тогда это казалось заботой.
И вдруг она вспомнила Галю.
Галя Сорокина. Школьная подруга, с которой они не виделись лет восемь, но изредка перезванивались. Галя жила одна, в маленькой двухкомнатной квартире на окраине города, работала в поликлинике регистратором, была простой, шумной и доброй женщиной. Татьяна не особенно поддерживала с ней близость: Виктор не любил Галю, говорил, что та вульгарная и несерьёзная. Татьяна слушала мужа.
На следующее утро, когда Виктор ушёл, она взяла телефон и написала Гале. Просто: "Галь, у меня беда. Можно я тебе позвоню?"
Ответ пришёл через две минуты: "Таня?? Звони немедленно!!"
Галин голос был точно такой же, как в школе. Немного громкий, немного хрипловатый, очень живой.
- Таня, ты что, он что, совсем сдурел?! Пятнадцать лет! На тридцатилетнюю!
- На тридцать одну, - уточнила Татьяна и сама удивилась, что поправляет.
- Да какая разница! Ты куда пойдёшь, у тебя есть куда?
- Не знаю пока.
- Что значит "не знаю"? Ко мне приедешь, вот и всё. У меня комната свободная стоит, я её под хлам приспособила, но разберём за час. Приезжай.
- Галь, я не хочу тебя стеснять.
- Таня, - Галя помолчала секунду, - ты мне сейчас позвонила. После восьми лет. Значит, больше некому. Я правильно понимаю?
Татьяна молчала.
- Вот и приезжай, - сказала Галя просто. - Завтра. Или сегодня. Когда скажешь.
Татьяна приехала через три дня. С одним чемоданом и сумкой. Она могла взять больше, но почему-то не хотела. Казалось, что чем меньше возьмёшь оттуда, тем скорее это всё окажется позади.
На улице шёл дождь, мелкий и злой, как будто ноябрь специально старался. Подъезд в Галином доме пах сыростью и кошками. Краска на стенах облупилась, лифт гудел недовольно. Всё это было таким обычным и таким другим после ухоженной квартиры Виктора с её евроремонтом и белыми шкафами-купе.
Галя открыла дверь в старом халате с цветочками, с мокрыми руками и запахом жареной картошки вокруг неё.
- Ну наконец-то, - сказала она и просто обняла Татьяну прямо на пороге. Крепко, по-настоящему, не так, как обнимают при встрече, а так, как держат, когда человеку плохо.
Татьяна заплакала. Первый раз с того дня на кухне. Стояла в чужом облупленном подъезде, прижавшись к школьной подруге, и плакала некрасиво, по-настоящему, с всхлипами.
- Ну вот, - тихо сказала Галя, не отпуская её, - вот так. Поплачь. Давно надо было.
Комнату разобрали вместе. Галя вынесла коробки с какими-то старыми журналами, с остатками советского сервиза, с лыжными ботинками, которые некому было надевать. Вытащили раскладной диван, застелили его клетчатым пледом в сине-зелёную клетку. Повесили занавески, которые Галя сняла с балкона, они пахли немного пылью, но были хорошие, в мелкий цветочек.
- Жить можно, - сказала Галя, оглядывая комнату.
- Можно, - согласилась Татьяна и в первый раз за эти дни почувствовала что-то похожее на слабое тепло, самое маленькое, едва заметное, как огонёк от спички на ветру.
Потом они сидели на кухне, пили чай с карамельками из вазочки в виде кошки, и Галя рассказывала про своих пациентов в регистратуре, про соседа с третьего этажа, который завёл попугая и тот орёт по утрам, про племянницу, которая выходит замуж. Она не задавала лишних вопросов. Не говорила "как же ты так", не жалела громко. Просто была рядом, живая и настоящая.
И это было именно то, что было нужно.
Но жить на Галиных харчах Татьяна не собиралась. Это было единственное, в чём она была твёрдо уверена. Она должна была найти работу. Только вот какую, если последние семь лет она не работала, а до этого была бухгалтером, и сейчас всё стало другим: программы другие, требования другие, а ей пятьдесят два года, и работодатели смотрят на такой возраст примерно как на сломанный калькулятор. Вроде ещё не совсем мусор, но брать не хотят.
Она купила газету с объявлениями. Да, именно газету, бумажную, потому что привыкла так. Сидела над ней вечером с карандашом, обводила. Продавец, нянечка, уборщица, помощник на склад. Всё это было возможно, но от каждого объявления веяло чем-то таким тяжёлым, что рука не тянулась звонить.
И тут она увидела маленькое объявление в самом углу страницы: "Мастерская реставрации книг и предметов старины. Требуется помощник. Опыт необязателен. Аккуратность и терпение обязательны. Тел..."
Она сама не знала, почему позвонила именно туда.
Может быть, слово "терпение". Может быть, потому что книги всегда любила. Может быть, просто потому что это объявление не пахло ни складом, ни кассой.
Мастерская находилась в старом доме в центре города, во дворе, куда надо было зайти через арку и пройти мимо двух кривых скамеек. Дверь была деревянная, с медной ручкой в виде кольца. Татьяна потянула её и почувствовала запах. Сначала она даже не поняла что это: дерево, лак, старая бумага, что-то похожее на ваниль и немного на пыль, но не неприятную пыль, а такую, которая бывает в старых библиотеках.
Внутри было тихо. Вдоль стен стояли полки с инструментами, баночками, книгами. На большом столе лежала раскрытая старая книга, рядом маленькие кисточки, пинцеты, листы тонкой бумаги. За столом сидел мужчина.
Ему было лет пятьдесят пять, может чуть меньше. Невысокий, с широкими руками, в очках с простой оправой. Волосы с сединой, но лицо не старое. Спокойное такое лицо, как у человека, который давно разобрался с чем-то важным внутри себя и теперь никуда не торопится.
- Добрый день, - сказал он и снял очки. - Вы по объявлению?
- Да. Меня зовут Татьяна.
- Александр. - Он встал, протянул руку. Рукопожатие было твёрдым, но без показной силы. - Присаживайтесь.
Она ожидала анкету, вопросов про опыт, резюме. Но он просто спросил:
- Вы когда-нибудь держали в руках очень старую вещь и думали, что у неё есть история?
Татьяна немного растерялась.
- Наверное, да. У меня была бабушкина шкатулка. Деревянная. Я её берегла, потому что она была с ней с молодости.
Александр кивнул, как будто это был правильный ответ.
- Работа несложная, но требует внимания. Подклеить, зачистить, подобрать материал, помочь с разборкой переплётов. Я покажу всё. Платить буду не много, предупреждаю. Но стабильно.
- Я согласна, - сказала Татьяна быстрее, чем успела подумать.
Он снова кивнул.
- Тогда завтра в девять.
Она вышла во двор и остановилась. Ноябрь всё ещё был серым и сырым, две кривые скамейки были мокрые, арка темнела впереди. Но что-то внутри сдвинулось. Совсем немного, едва заметно, как стрелка компаса, которая наконец нашла север.
Первые дни в мастерской она боялась всего. Боялась сделать что-то не так, испортить, взять не тот инструмент. Книги здесь были настоящими: старые, с пожелтевшими страницами, с чужими пометками на полях, с запахом прожитых десятилетий. Александр объяснял спокойно, без раздражения, без того взгляда, который говорит "ну как можно этого не знать".
- Смотрите, - говорил он, показывая как аккуратно зачистить край листа. - Главное не торопиться. Бумага помнит, как с ней обращались.
- Правда? - Татьяна и сама не заметила, как спросила серьёзно, без иронии.
- Конечно, - ответил он так же серьёзно. - Всё помнит, как с ним обращались.
Она не стала уточнять, говорит ли он только о бумаге.
Постепенно страх прошёл. На его место пришло что-то похожее на сосредоточенность, на удовольствие от точного движения, от того, что вот был оборванный корешок, а теперь ровный, как новый. От того, что старая вещь снова становилась собой. Это было странно похоже на то, что она чувствовала сама: что-то оборванное, и медленное, терпеливое возвращение к форме.
Галя встречала её вечером вопросом:
- Ну как там твои книжки?
- Хорошо, - отвечала Татьяна. И это была правда.
- Мужик-то нормальный? Не пристаёт?
- Галь, ну что ты.
- Я серьёзно спрашиваю. Ты одна, он один, мастерская, вдвоём целый день.
- Откуда ты знаешь, что он один?
- Ты бы сказала, если бы была жена.
Татьяна засмеялась. Первый раз за долгое время по-настоящему засмеялась, без усилий.
- Он просто хороший человек, Галь. Спокойный. Уважительный.
- "Уважительный", - передразнила Галя беззлобно. - Как про директора говоришь.
Но Татьяна понимала, что дело не в том, чтобы объяснить Гале. Дело было в другом. Она просто не привыкла, когда с ней говорят без снисхождения. Когда её мнение спрашивают и ждут ответа. Александр иногда показывал ей книгу и говорил: "Татьяна, посмотрите, как лучше, как вам кажется?" И она отвечала, и он слушал. По-настоящему слушал.
Это было как воздух для человека, который долго дышал в полсилы.
Декабрь принёс снег. Мастерская к зиме стала ещё уютнее: Александр поставил маленький обогреватель в углу, заваривал чай из большого термоса, иногда покупал к чаю сушки с маком. Они пили чай за работой, говорили о книгах, о городе, о старых вещах. Иногда молчали, и молчание было хорошим, не тягостным.
Как-то раз он спросил:
- Вы давно занимаетесь реставрацией?
- Нет, что вы. Я вообще бухгалтер по профессии. Раньше. А потом перестала работать. По семейным обстоятельствам.
Он не стал спрашивать, по каким. Просто сказал:
- Руки у вас хорошие. Точные. Это важнее профессии иногда.
Татьяна потом долго думала об этих словах. Странно, что незнакомый человек замечает твои руки. Что говорит о них с уважением. Виктор за пятнадцать лет ни разу не сказал ничего о её руках, хотя эти руки кормили его каждый день.
Женская судьба, думала она иногда. Непростое это слово, если вдуматься. В нём есть и горечь, и сила одновременно. Горечь оттого, что так много делаешь для других. Сила оттого, что умеешь.
В январе позвонила сестра. Поахала, посочувствовала, спросила, не нужны ли деньги. Татьяна отказалась. В феврале позвонил Виктор, по поводу каких-то документов, и голос у него был совсем другой: не тот, деловой, из ноября, а какой-то усталый. Она ответила коротко, по делу, и повесила трубку. Потом долго смотрела в окно на февральский снег, на фонарный столб со сломанным плафоном, и думала: вот и всё. Вот оно прошло. Не совсем, конечно, но уже не так больно, как было. Как заживающая царапина.
Отношения после 50 это отдельная история, думала она. Когда тебе за пятьдесят и жизнь вдруг ломается, ты уже не та испуганная девочка, которая не знает что делать. Но ты и не та уверенная в себе молодая женщина, которой всё кажется возможным. Ты где-то посередине: умеешь уже многое, но не знаешь, хватит ли сил.
Хватило.
В марте на мастерскую принесли большой заказ: несколько томов старинной энциклопедии, конец девятнадцатого века. Хозяин хотел их восстановить к лету. Работы было много, иногда они с Александром задерживались до вечера, пили чай уже в темноте, когда за окном зажигались фонари и мастерская казалась маленьким островом света в вечернем городе.
Однажды он спросил:
- Татьяна, можно личный вопрос?
- Можно.
- Вам здесь... нравится? Я имею в виду, не скучно ли. Всё-таки работа тихая, без людей почти.
Она подумала честно.
- Мне нравится тишина, - сказала она. - Я раньше думала, что тишина это одиночество. Оказывается, нет. Тишина это когда всё нормально и можно просто работать.
Александр посмотрел на неё поверх очков и улыбнулся. Негромко так улыбнулся, только глазами.
- Точно сказали.
К апрелю Татьяна почти забыла, как это: просыпаться с тем тяжёлым чувством в груди, которое появилось в ноябре. Нет, оно иногда возвращалось, особенно по воскресеньям, когда была дома и некуда было торопиться. Но это были уже отголоски, не сама боль. Как бывает с переломом: кость срослась, но на погоду иногда ноет.
Галя наблюдала за ней и однажды сказала:
- Ты другая стала, Тань.
- Какая?
- Прямая. Раньше как будто сутулилась. Не физически, а вот, - Галя показала на грудь, - здесь. А сейчас нет.
Татьяна не стала отвечать. Просто налила им обеим ещё чаю.
В начале мая позвонил Виктор. Не по поводу документов. Просто позвонил.
- Как ты? - спросил он голосом человека, которому нехорошо.
- Нормально. А ты?
- Я... - пауза. - Можно мы встретимся? Поговорить.
- О чём?
- Таня, просто встретимся. Пожалуйста.
Они встретились в кафе. Не в том, куда ходили вместе, а в другом, нейтральном. Виктор пришёл раньше её, сидел за столиком у окна. Постарел за эти месяцы, что ли. Или просто она раньше не замечала, какой он на самом деле, когда не в привычной обстановке.
- Ты хорошо выглядишь, - сказал он.
- Спасибо.
- Таня, я... - Он замолчал, взял чашку, поставил обратно. - Я был неправ.
- В чём именно? - спросила она спокойно. Не зло, не горько. Просто хотела понять, о чём он.
- Во всём. В том, как поступил. Торопился, не думал. Инна оказалась... она совсем другой человек. Там всё сложно. У неё ребёнок, которого я не знал. Другие привычки, другой ритм. Я думал, что жизнь начнётся новая. А оказалось...
- Что оказалось?
- Что я дурак. - Он сказал это просто, без позы. - Таня, я хочу предложить тебе вернуться. Я понимаю, что это звучит... я знаю. Но я серьёзно говорю. Мы можем начать заново. Я изменился.
Татьяна смотрела на него и думала странную вещь. Она думала о том, что вот этот человек, которого она знала пятнадцать лет, сейчас похож на ту самую старую книгу с оторванным корешком. Что-то повреждённое, требующее ремонта. Только вот вопрос: кто должен его чинить?
- Витя, - сказала она медленно, - ты помнишь, что сказал мне в ноябре? Что мы стали как соседи?
- Помню.
- Ты был прав. Мы и правда стали. Только я об этом не думала, потому что думала, что это нормально. Что так бывает в долгом браке.
- Мы могли бы...
- Подожди. Я не договорила. Я прожила в твоей квартире пятнадцать лет и не имела ничего своего. Ни работы, ни денег, ни угла. Ты знаешь, как это называется? Это называется: я растворилась. Меня почти не было. Была твоя жена, твоя домохозяйка, но меня, Тани, почти не было.
Он молчал.
- И вот что странно, - продолжала она, - когда ты меня выгнал, я это нашла. Не сразу. Через страх и слёзы и унижение. Но нашла.
- Таня, я не хотел тебя унизить.
- Знаю. Ты просто не думал. Это другое.
Он смотрел на неё так, как будто увидел впервые. Может быть, так и было.
- Тогда... что? Всё? - спросил он.
Она сделала глоток кофе. За окном шли люди с майскими зонтиками: дождь с солнцем, как это бывает в мае. Смешно и красиво одновременно.
- Витя, я не злюсь на тебя. Честно. Я даже тебя жалею немного, если хочешь знать. Но я не вернусь. Не потому что хочу тебя наказать. А потому что мне нельзя назад. Я не смогу больше быть тенью в чужой квартире.
- Это не чужая квартира. Это наш дом был.
- Нет, - сказала она мягко, но твёрдо. - Наш дом был бы, если бы мы его вместе строили. А так, это была твоя квартира, в которой я жила. Понимаешь разницу?
Он, кажется, понял. По крайней мере, замолчал и больше не возражал.
Они расстались у дверей кафе. Виктор постоял немного, как будто хотел ещё что-то сказать. Потом просто кивнул и пошёл в сторону метро, немного ссутулившись. Татьяна смотрела ему вслед и чувствовала: жалость, да. Усталость, немного. Грусть о тех пятнадцати годах, которые были, как были, и теперь уже не вернуть их другими. Но не желание бежать следом.
Она пошла в другую сторону. В сторону старого центра, мимо витрин и майских луж, мимо бабушки с тюльпанами на углу. Зашла во двор с аркой. Постояла у деревянной двери с медным кольцом, прислушалась. Из мастерской доносился тихий звук: Александр что-то зачищал, это был такой мерный, спокойный звук, как дыхание.
Она открыла дверь.
- Добрый день, - сказал он, не поднимая головы. - Как вы?
- Хорошо, - ответила Татьяна. Сняла пальто, повесила на крючок. Надела рабочий фартук. Подошла к столу. - Где мы остановились?
- Третий том. Боковой шов нужно переклеить.
- Хорошо. Давайте.
Она взяла кисточку, открыла баночку с клеем, склонилась над старой страницей. Запах бумаги и дерева, тихий звук за окном, свет лампы над столом. Александр работал рядом, молча, без лишних слов.
Татьяна думала: вот это и есть быт и отношения, настоящие. Не обязательно громкие. Не обязательно с объяснениями и клятвами. Иногда это просто человек рядом, который видит тебя. Который спрашивает твоё мнение. Который говорит, что у тебя хорошие руки.
Она ни о чём не загадывала. Это было правилом, которое она сама себе поставила: не загадывать вперёд. Жить тем днём, в котором находишься. В котором есть запах старой бумаги, чашка чая и работа, которая получается.
Это было немало. На самом деле это было очень много.
Галя, когда Татьяна вернулась вечером и рассказала о встрече с Виктором, долго молчала. Потом сказала:
- Ты молодец.
- Почему?
- Потому что не побежала обратно. Многие бегут. Страшно же одной.
- Страшно, - согласилась Татьяна. - Но с собой не страшно.
- Это ты красиво сказала.
- Это не я придумала. Это просто правда.
Они снова пили чай. За окном май делал своё дело: тёплый воздух, запах земли, первые листья на деревьях. Галина кошка-вазочка с карамельками стояла между ними на столе. Всё было простое, совсем обычное. И это было хорошо.
Татьяна думала иногда, как пережить предательство близкого человека, и понимала, что это неправильный вопрос. Не "как пережить". А "как жить после". Это разные вещи. Пережить означает перетерпеть и остаться той же. Жить после означает стать другой. Не лучше и не хуже. Другой.
Она стала другой. Без пафоса, без громких слов. Просто женщиной, у которой есть работа, которую она делает своими руками. Есть подруга, у которой можно выпить чаю. Есть маленькая комната с клетчатым пледом, в которой она сама решает, что будет завтра.
Это называется начать новую жизнь. Не ту, из красивых журналов, где всё сразу и со счастливым лицом. А настоящую. Медленную. Немного страшную поначалу. Но свою.
В один из майских вечеров, когда они с Александром заканчивали работу над третьим томом, он вдруг сказал:
- Татьяна, я думал... если вы не против, в субботу открывается выставка старинных переплётов. Небольшая, в библиотеке на Садовой. Я собирался зайти. Если вам интересно, можно было бы вместе.
Он смотрел в сторону, чуть в сторону, как человек, который не совсем уверен в ответе.
Татьяна не ответила сразу. Посмотрела на свои руки, на клей под ногтями, на старую книгу между ними.
- В котором часу? - спросила она.
- В два.
- Хорошо, - сказала она. - В два так в два.
Он кивнул. Молча. Но она краем глаза увидела, как он чуть улыбнулся. Совсем немного. Так улыбаются люди, когда что-то хорошее происходит тихо, без шума, и они это замечают.
Она убрала инструменты, сполоснула кисточки, сняла фартук. Попрощалась. Вышла во двор. Арка, кривые скамейки, вечерний воздух с запахом майской листвы.
Шла домой и думала: вот оно, одиночество и счастье. Оказывается, это не противоположности. Это просто разные комнаты в одном доме. И можно жить в обеих. Можно быть одной и при этом не быть одинокой. Можно не знать, что будет дальше, и при этом не бояться.
Шла и думала: хорошо, что позвонила Гале. Хорошо, что увидела то маленькое объявление в газете. Хорошо, что в мастерской пахнет старой бумагой и деревом. Хорошо, что руки умеют делать точную, терпеливую работу.
Хорошо, что есть суббота. И два часа дня. И выставка переплётов на Садовой.
Дома Галя кричала из кухни:
- Таня, ты картошку будешь?
- Буду, - ответила Татьяна, закрывая за собой дверь.
- Тогда иди сюда, я как раз дожариваю.
Она разулась, прошла по знакомому коридору с его вешалкой и облупленными плинтусами, зашла на кухню. Галя стояла у плиты, помешивала, пела что-то себе под нос. Запах жареной картошки, свет над столом, кошка-вазочка с карамельками.
Татьяна села на своё место, у окна, где уже был поставлен чайник.
- Ну что, как прошло с Витькой? - спросила Галя, не оборачиваясь.
- Нормально, - сказала Татьяна. - Попрощались.
Галя обернулась, посмотрела на неё внимательно. Поставила сковородку, подошла, потрепала по плечу.
- Правильно, - сказала она коротко.