Слушайте, давайте сразу договоримся. Я не буду вам тут петь про то, что каждый может начать новую жизнь. Потому что это чушь. Бойл научил меня одной простой вещи: прошлое — это такая сволочь, которая всегда дышит тебе в затылок. Неважно, сколько лет прошло. Неважно, как далеко ты убежал.
Однажды оно постучит в дверь.
И у него будут глаза цвета тёмного янтаря.
— Харви, твою мать, открой.
Я открыл. Потому что когда в дверь ломятся трое здоровых орков, а у тебя за душой только старый револьвер, который стреляет через раз, лучше открыть. Честно говоря, я даже обрадовался. В последнее время ко мне заходили только тараканы и иногда крысы. А тут живые люди. Ну, почти люди.
За дверью стоял Толстяк МакКой. Тот самый, который когда-то бегал у меня на побегушках, а теперь разъезжает в карете с гербом и считает себя шишкой. За его спиной маячили двое. Орки. Те самые, что ломают руки быстрее, чем ты успеваешь сказать «я всё отдам».
— Здорово, Крыса, — сказал МакКой.
Я поморщился. Эту кличку я ненавидел всегда. Ещё когда был пацаном и таскал краденые кошельки. Ещё когда отсидел за него три года в Дернхольмских Копях. Ещё когда вышел и решил, что с меня хватит.
— Я теперь лавку держу, — ответил я. — Почтовая. Марки там, конверты. Писарские услуги. Крысы больше нет.
— Крыс не бывает бывших, — оскалился МакКой.
Вот за это я его и ненавижу. За эту его манеру говорить правду, от которой хочется вымыть рот с мылом. Он прав, конечно. Крыс не бывает бывших. Они просто уходят в норы и ждут.
— Чего надо? — спросил я, перегораживая дверь плечом. Лавка у меня маленькая, но это моя лавка. Воняет здесь бумагой, чернилами и старым табаком, но это мой запах.
— Спрячь кое-кого.
Вот тут я должен был захлопнуть дверь. Честное слово, должен был. Взять и захлопнуть. И пусть бы эти орки ломали дверь, пусть бы ломали мне руки, пусть бы сожгли эту чёртову лавку к чертям собачьим. Потому что я знал: если МакКой просит спрятать, значит, это не просто кто-то. Это проблема.
Но я не захлопнул.
Потому что он достал кошелёк. Тяжёлый, кожаный, с тиснением. Бросил на прилавок — и тот звякнул так, что у меня свело скулы. Я уже полгода не видел столько денег сразу. Я уже забыл, как они пахнут. А они пахнут, знаете ли. Металлом и свободой.
— Кого? — спросил я.
МакКой щёлкнул пальцами. Орки расступились, и я увидел её.
Девчонка. Лет шестнадцати, может, семнадцати. Рыжие волосы, зелёные глазищи, веснушки через всё лицо. Одета как прислуга из хорошего дома, но платье порвано, а на щеке ссадина. Она смотрела на меня так, будто я был последней надеждой. Или последней ступенькой перед бездной.
— Кто это? — спросил я.
— Не твоё дело, — отрезал МакКой. — Твоё дело — спрятать и молчать. Неделя. Может, две. Потом её заберут.
— Кто заберёт?
Он не ответил. Просто смотрел на меня своими маленькими свиными глазками. А я смотрел на девчонку и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Потому что я знал этот цвет глаз. Я видел его однажды, много лет назад, в переулке у «Ржавого поршня».
Тогда я тоже смотрел в такие глаза.
И ничего не сделал.
Она оказалась дочерью того самого мужика.
Вы понимаете? Того, что умер у меня на руках в подворотне четырнадцать лет назад. Того, что сунул мне жетон и прошептал «спрячь». Того, за чьими убийцами я потом прятался в канализации три дня, пока они не ушли.
Я узнал её по глазам. И по тому, как она сжимала край платья, когда волновалась. И по упрямому изгибу губ, когда она отказывалась есть ту баланду, которой я пытался её кормить.
— Меня зовут Анна, — сказала она на второй день.
— Мне плевать, — ответил я.
— Вы врёте.
Я действительно врал.
На третий день она рассказала. Про то, что её мать умерла пять лет назад от лихорадки. Про то, что она работала в доме у богатых людей, которые оказались не такими уж богатыми. Про то, что однажды ночью к ним ворвались люди в чёрных плащах и убили всех, кроме неё. Про то, что она сбежала и три дня пряталась в портовых складах, пока не нашла МакКоя.
— Почему ты пошла к нему? — спросил я.
— Он сказал, что знал моего отца, — ответила она.
Я промолчал. Я не сказал ей, что именно значат эти слова. Что МакКой не просто знал её отца. Что он был тем человеком, который сдал его Молоханской Руке за мешок золота. Что он стоял в том переулке и смотрел, как её отец умирает.
Я не сказал.
Потому что если бы сказал, мне пришлось бы объяснять, почему я тогда ничего не сделал. Почему не вышел из подворотни. Почему не выстрелил. Почему просто смотрел и ждал, пока всё закончится.
А правда простая. Я был трусом. Я был крысой. Крысы не стреляют. Крысы прячутся.
На пятый день они пришли.
Я сидел в своей каморке, перебирал старые письма, когда услышал топот. Много ног. Тяжёлых, уверенных, не таранящихся. Тех, кто знает, что здесь никого нет, кто мог бы дать отпор.
Я выглянул в щель между ставнями.
Десять человек. Может, больше. В чёрном. С медальонами на шеях — глаз в шестиконечной звезде. Молоханская Рука собственной персоной. Я думал, они вымерли. Я думал, после той истории с дирижаблем и Живущим они затаились. А они вот они. Стоят перед моей лавкой и смотрят на дверь.
— Анна, — позвал я тихо. — Иди сюда.
Она вышла из чулана, где пряталась все эти дни. Посмотрела на меня. Потом в щель. Побледнела так, что веснушки стали почти чёрными.
— Это они, — прошептала она. — Те, что убили всех.
— Знаю.
Я достал револьвер. Старый, ещё с войны. Проверил барабан — три патрона. На десять человек. Хорошие шансы, если ты герой из дешёвого романа. А если ты обычный мужик с больными коленями, шансов нет вообще.
— Есть чёрный ход, — сказал я. — Ведёт в старые туннели. Там темно, там крысы, но там не найдут, если не знают. Иди.
— А вы?
— А я поговорю.
Она смотрела на меня долго. Очень долго. Потом вдруг шагнула и поцеловала меня в щёку. Чёрт. Я даже не помню, когда меня в последний раз целовали. Наверное, лет сорок назад, когда я ещё был пацаном и мать провожала меня в школу.
— Вы не крыса, — сказала она.
— Ещё какая, — ответил я.
Она ушла.
Я подождал, пока стихнут её шаги. Потом открыл дверь и вышел на улицу.
Честно говоря, я думал, что они меня убьют сразу.
Но нет. Они стояли и смотрели. Как будто ждали чего-то. Или кого-то.
Из-за спин вышел человек. Высокий, седой, с лицом, которое могло бы принадлежать профессору или священнику. Но глаза у него были другие. Пустые. Как у тех, кто видел слишком много смертей и перестал замечать разницу между живыми и мёртвыми.
— Где девушка? — спросил он.
— Ушла, — ответил я.
— Куда?
— Не скажу.
Он улыбнулся. Спокойно так, доброжелательно. От этой улыбки у меня похолодело внутри.
— Вы Харви, — сказал он. — По кличке Крыса. Бывший вор, бывший заключённый, а ныне почтальон. У вас больные колени, вы пьёте по вечерам дешёвый эль и раз в месяц ходите к женщине в портовом квартале. Вы никому не нужны. Никто не придёт вам на помощь. Зачем вам умирать?
Я подумал.
Хороший вопрос, знаете ли. Зачем мне умирать за девчонку, которую я видел пять дней? Зачем мне умирать за правду, которая никому не нужна? Зачем мне умирать вообще, если можно отойти в сторону, дать им пройти, и жить дальше — пить свой эль, ковылять в порт по четвергам и не знать проблем?
— Знаете, — сказал я, — я всю жизнь был крысой. Прятался в норах, жрал объедки, боялся света. А крысы, они ведь не умирают за других. Крысы выживают.
— Именно, — кивнул он.
— Но есть одна проблема, — я поднял револьвер. — Я устал быть крысой.
Я выстрелил.
Первый упал сразу. Второй, третий — я даже не понял, попал или нет. Потом на меня навалились, выбили оружие, прижали к земле. Я слышал, как трещит моя лавка — они ломали двери, ломали стулья, ломали мою жизнь.
— Глупо, — сказал седой, наклоняясь надо мной. — Очень глупо.
— А я никогда не был умным, — ответил я.
Он поднял руку. Я зажмурился.
И тут грохнуло.
Это была она.
Анна.
Она не ушла в туннели. Она сидела на крыше соседнего дома с арбалетом — откуда она его взяла, ума не приложу. И стреляла. Медленно, методично, как будто всю жизнь только и делала, что стреляла в людей.
Один упал. Второй. Третий.
Четвёртый успел вскинуть арбалет в ответ, но я вцепился ему в ногу зубами. Да, зубами. Как настоящая крыса. Он заорал, выстрелил в воздух, и в этот момент она попала ему в спину.
Седой отступил. Впервые на его лице появилось что-то человеческое — удивление.
— Кто ты? — спросил он.
— Я та, кого вы ищете, — ответила Анна, спрыгивая с крыши. — И я устала прятаться.
Она подошла ко мне, помогла встать. Я опирался на неё, чувствуя, как дрожат колени. Крысы, они вообще плохо дерутся. У них для этого другие таланты.
— Уходите, — сказала она седому. — Скажите своим, что Крысы больше нет. Есть человек.
Седой посмотрел на неё. Потом на меня. Потом на трупы своих людей.
— Ты понимаешь, что это ничего не меняет? — спросил он. — Мы всё равно придём. Рано или поздно.
— Знаю, — ответила Анна. — Но не сегодня.
Он ушёл.
Мы стояли посреди улицы, среди трупов и обломков моей лавки. Я держал её за плечо, она держала меня за руку. Два человека, которые не должны были встретиться. Которые встретились.
— Ты почему не ушла? — спросил я.
— А ты почему не сдал?
Я посмотрел на неё. На эти глаза, которые я видел четырнадцать лет назад в переулке. На эти веснушки, которые так и не стали чёрными.
— Потому что однажды я уже не помог, — сказал я. — Больше не хочу.
Она кивнула. Как будто поняла. Как будто знала всю мою жизнь с самого начала.
Мы пошли в туннели. Там темно, там воняет, там крысы. Но теперь, знаете, я не против. Потому что даже у крыс бывают моменты, когда они перестают быть крысами.
На следующее утро мы ушли из Бойла.
Я не знаю, куда мы идём. На юг, наверное. В Каладон, где, говорят, можно начать всё сначала. Анна шагает рядом и молчит. Иногда она улыбается, и тогда я вспоминаю, что ей всего семнадцать. Что у неё вся жизнь впереди. Что я, старый дурак, ввязался в историю, из которой нет выхода.
Но знаете что?
Честно говоря, плевать.
Потому что впервые за много лет я не крыса. Я человек. Убогий, старый, с больными коленями и тремя патронами в револьвере, но человек.
И этого у меня никто не отнимет.
Даже Молоханская Рука.
