... из чужой двери...
Сегодня Сергей рассказал забавное, а вышло грустно. Ну, как забавное — житейское. Шёл, говорит, домой, усталый, продрогший, а в подъезде на втором этаже так пахнет жареной картошкой! Да не просто так, а с лучком, на сале, с хрустящей корочкой. И котлетами следом потянуло. Идёт он выше, а запах гуще, роднее, будто детство из какой-то дальней комнаты выглянуло. И сердце у него, представляете, ёкнуло. Свой этаж, дверь родная, а пахнет... не у него. У соседей, стало быть. Зашёл в тишину, поставил пельмени варить. Говорит: «Вот оно, одиночество».
Я слушала, кивала, а теперь вот иду к себе, и слова его, как тот запах, за мной по лестнице тянутся. Четвёртый этаж, пятый... Одиночество, говорит, это когда пахнет едой, но не твоей. Когда чужой уют бьёт в нос, а ты идёшь мимо. Интересно, а тот, кто картошку жарил, знает, что его кухня сейчас для другого человека стала символом чего-то потерянного? Наверное, нет. Для него это просто ужин, семья, разговоры, может, даже суета. А для идущего мимо — призрак дома.
Дверь захлопнулась за спиной. У меня, слава богу, не пельмени, я вчера борщ сварила, на два дня. Сын курочку в духовке запек. Включила я свет на кухне, чайник поставила. А история эта всё крутится. И думается мне: самое обманчивое в одиночестве — его запах. Потому что чужой-то всегда вкуснее кажется, теплее. Свой не пахнет ничем. Пустота, она без запаха. И только когда извне донесёт — картошкой, детством, жизнью — понимаешь, что воздух в твоей квартире какой-то слишком чистый. Прозрачный до звона.
Пельмени... Хорошо хоть пельмени. У кого-то и пустые щи.
