– Этому стало лучше, – равнодушно заметил Менно, проходя мимо бледного, испуганного от неопределённости больного, – жар спал, он идёт на поправку, на будущей неделе можно и выписать.
Лайош торопливо записал на ходу, быстро кивнул больному, который слегка ободрился от слов целителя и даже робко подал голос:
– Господин, неужто выдержу?
Менно не ответил. Но это было привычно – его не интересовали выздоравливающие. Отозвался Лайош, который, прекрасно зная натуру своего наставника, уже привык сглаживать эти бесконечные острые углу той самой натуры.
– А как же! – улыбнулся Лайош, – проживете ещё долгую жизнь, никуда не денетесь.
Менно не ответил. Он стоял уже у другого больного и по его заинтересованному взгляду и вниманию, которое длилось больше обыденных равнодушных пары минут, можно было судить, что у бедолаги дела совсем плохи.
Иначе Менно не тратил бы времени и внимания бы не уделял. Благо, больные не догадывались или не успевали догадаться о натуре своего целителя. Тот, кто шёл на поправку, всего лишь оправдывал в уме своём суровое равнодушие Менно или же вовсе не замечал его, обрадованный сверх меры своим собственным выздоровлением – своё-то ближе! А целитель, так что целитель? Устал он! Вон их сколько – три этажа да всех возрастов и болезней, поди, разбегись между всеми, за каждым уследи! Тут никакого сердца не хватит!
Нет, Менно, конечно, не один работает, но работает получше многих. Да и образование он получал не здесь, а в самой столице. Сюда вернулся, чудак-человек, мало бы кто вернулся, но и своего целителя беречь надо, пощадил их, горожан своих, а то куда бы они городком-то? А тут целители! Часть, конечно, не так плоха, с пустяками справится, но если чего серьёзнее? Столичный целитель искуснее местного, а то что суров, так то и к лучшему – не за утешением ведь хотят, а за здоровьем, чтоб ещё поскрипеть на свете!
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Менно у больного так ласково, что Лайош понял – больному жить недолго. Оттуда и ласка. Менно не интересуют те, кто выздоравливает. Лечить-лечит, прописывает, помогает, осматривает, но равнодушно. По-настоящему же он оживает только тогда, когда к нему попадает совсем безнадёжный больной.
– Хорошо, – сдержанно улыбнулся больной. Он был молод, бледен и худ, но отвечал довольно чётко и даже ясно. впрочем, Лайош не удивлялся. Он уже заметил, что больной может даже внезапно проголодаться и потребовать себе вторую миску похлёбки, а то и вовсе забыться тяжёлым и здоровым сном, но это не скажет иногда о том, что болезнь отступила. Приближение смерти тоже нередко ослабляет симптомы, и пусть лучше иной раз бьёт страдальца жар и прохватывает ознобом, чем вдруг успокаивает…
Тогда тревожно. Или на поправку, или туда, откуда возврата нет.
– А аппетит? – продолжал спрашивать Менно и улыбался так, что Лайош всё отчётливее понимал – пополнение будет в мертвецкой.
Нет, Лайош уже не удивлялся и даже не осуждал. Он привык, ведь ко всему привыкает подлая людская натура? Вот и он привык. Просто принял как неизбежность то, что Менно не интересуется жизнью, его привлекает смерть. В жизни этот целитель уже всё понял, а вот смерть и её приближение его манили и если выпадало такое, что можно понаблюдать, так он и проявлял всю свою заинтересованность и любопытство. Лайош махнул рукой – перестал видеть в этом что-то неправильное и жить оказалось проще.
– Не тошнит, но есть ещё не хочется, – вежливо ответил больной. Он держался почтительно с целителем, ведь только Менно мог ему помочь. Больной, в отличие от Лайоша, не знал, что помочь уже нельзя и можно лишь наблюдать. Зачем? Может быть, чтобы лучше понять суть жизни, а может быть, чтобы найти в ней какой-то ускользающий смысл? А может быть и для того, чтобы научиться беречь её хрупкость – Лайош не спрашивал, не имело это для него значения.
Менно кивнул, принимая ответ и ничего не сказал, пошёл дальше. Лайош понял – в коридоре надобно уточнить насколько всё плохо и к какому дню готовить мертвецкую – в этих знамениях Менно никогда не ошибался. С выпиской мог промахнуться на день-другой, и как бы сам удивлялся от того, что температура спала раньше или что прекратился озноб, но в вопросах прихода смерти он был безукоризненно точен.
– А как у вас дела? – Менно продолжал свой обход, делал сам для себя пометки, в собственном, страшном и всё-таки прозорливом уме, который не так-то и просто было принять другим. По пути попалась Энра, взглянула на Лайоша с осуждением, чуть ли не отшатнулась от Менно…
Энра была ловка на руку, никто не делал пускание крови и не укладывал повязки так быстро и легко как она, но Энра была милосердна и жалела всех страждущих, и от того никак не могла принять ни сердцем своим, ни сутью всей Менно и его равнодушие к живым, к выздоравливающим. И даже то, что Менно сам изобретал микстуры, сам ездил за ингредиентами раз в полгода до столицы и даже выбивал какое-то пополнение жалким их запасам, которых не хватало на маленький, но весьма подвижный городок, не успокаивало её. Энра верила – у целителя должно быть щедрое сердце, а в Менно она не видела человеколюбия и от того боялась его и старалась никогда не оказываться рядом.
Лайош привык к её шараханиям и не замечал. Ещё меньше замечал её Менно – да и к чему ему это было? Она не умирала и не болела, она просто жила, а он был равнодушен к тем, кому предстояло ещё жить и жить.
Все живущие скользили мимо его мира. Стоило кому-то пойти на поправку, и Менно мог даже лишнего вопроса не задать и не взглянуть иной раз.
Лайош привык и не терзался никакими сомнениями на этот счёт. В его картине мира все люди были разными и он сам был, наверняка, для кого-то странным. Но делало ли это его плохим человеком? Он считал что нет. Делало ли это его плохим учеником-целителем? Лайош так не считал, он усердно и вдумчиво учился, спрашивал Менно, благодарил и тот оценил его трудолюбие и отношение к целительскому делу.
День понёсся стремительно. Как и всегда, когда руки и мысли заняты делом, а не пустым размышлением над чужими причудами. Лайош делал перевязки и готовил операционную – у одной больной воспалялся гнойник, да так, что она даже лежать могла только на животе, не смея перевернуться на ноющую искалеченную спину. Но Лайош видел – Менно не интересуется ею, значит, будет жить.
Потом требовалось подготовить мертвецкую – Менно дал юнцу с первого этажа не больше суток, а скорее – к ночи, значит, к ночи должно быть всё готово и тело надо перенести быстро, чтоб не взволновать больных и не напугать их, ведь испуг – худшее средство для поправки…
Микстуру тому, осмотр другому – Лайош и сам учился принимать. Правда, простые, очевидные случаи, и то, не спешил делать выводы, знал, что от него многое зависит.
Кипел день, кружились хлопоты, люди и лица, язвы и жар, тошнота и переломы… всё случается в маленьком городке, где основной доход и вся известность – в сборе урожая и прочих сельских заботах. На труде ручном быстро горит человек, изнемогает. Да и есть у человеческой породы дурная черта, которую Лайош замечал раз от раза – избегать просьб о помощи. Заболело-закололо, так проще отмолчаться перед собою, чем идти и спрашивать – всё ли в порядке. А когда уж припекло, так иногда и поздно.
– Что ж ты так поздно пришла-то? – сокрушался Лайош уже к вечеру, когда к нему привели сухонькую, состаренную трудом раньше лет своих истинных, женщину. Та робела – не бывала она в столь чистых и светлых комнатах! Да и помощи не искала никогда, сама да сама – все так жили, она и не жаловалась.
– Да куда уж…– вздыхала женщина, – ты, господин, пропиши мне микстуры какой, или корень, чтоб отпустило бы, а?
Она не понимала, не могла понять как больна. Лайош же, немногим своим опытом чуял – булькает в лёгких-то! И от того задыхается она быстро, и от того Менно вполне может заинтересоваться ею.
– Чего ж тут прописывать? – вздохнул Лайош, – тут лечиться надо. Под наблюдением.
– Ты пропиши, господин, – скулила женщина, не понимавшая и не умеющая понять, что не всё на свете лечиться одной микстурой, пусть и самой лучшей и самою горькою.
Лайош покачал головой и пошёл распоряжаться о кровати. Без осмотра Менно он не отпустил больную.
Эрна укорила, как и всегда, привычно:
– Нет в тебе сострадания! Она ж напугана, а ты?
– А я ей что, вреда желаю? – огрызнулся Лайош.
– Мягче надо, мягче, – поучала Эрна.
– Честнее надо быть, микстура тут не поможет, – отбивался Лайош. Можно было и не отбиваться, Эрна не ворчала всерьёз и не злилась надолго, но с Менно Лайош не спорил, а с другими учениками и не общался. Все казались ему какими-то ослабелыми и даже глуповатыми. Лайош знал, что то в нём начинается путь гордыни, да отбиться не мог. С Менно было комфортно молчать, только быть рядом, да наблюдать, как изучает он график температуры или как режет коренья, да кипятит порошки…
Иногда лишь хотелось поспорить, как тогда, в далёкой жизни до целительства, в которую он и пошёл-то не по своей воле, а по наущению семьи – в тепле, мол, будешь да всегда при золоте. Так-то оно так, но то, что к теплу прилагались болезни и страдания, смерти – и даже совсем юные тела оставляла жизнь на глазах его – об этом не был он предупреждён и кто знает, может быть равнодушие Менно показалось ему самому спасением в первые минуты и часы шока.
Он ведь был здесь. Он был предан целительству. Какая же разница, что был он равнодушен к живым и интересовался безнадёжностью? Это не уменьшало список тех, кто выходил от него на своих двоих, здоровым. Это всего лишь вокруг него вырастало какой-то непроницаемой стеной, защищая.
– Тьфу! – в этот раз Эрна обозлилась всерьёз, даже сплюнула, – совсем сухарь! Ну ничего, из благодетеля твоего выбьют дурь, за тебя возьмутся!
Благодетель… Да, пожалуй, что так. Лайош знал, что старше привычных учеников целителей. Но Менно не прогнал его, принял, делился знанием.
– Кто выбьет? Какую дурь? – не понял Лайош и в груди его странно булькнуло, точно сам он был болен дурным предчувствием.
Эрна злорадно усмехнулась:
– Известно кто! Сандор же здесь, не видел разве?
Лайош поморщился. Наместника он не любил. Нет, он и не обязан был любить его, но всё же даже уважения к нему было в нём мало. Сандор знал свою власть, знал, что в маленьком городке, который хоть и не так далеко от столицы, а всё же живёт своим законом, он главнее всех. И властью своей пользовался.
И видел Лайош своими глазами некоторых больных, устроенных по воле Сандора в целительский корпус с деликатными проблемами, нуждающихся в помощи и в сохранении тайны. Целительский корпус даровал и то, и другое.
Если Сандор на месте, значит что же, опять?..
– Вызвал он его, – продолжала Эрна, – жалобы поступают. Люди не глупонь какая, им сочувствие нужно, а не камень!
– Лечение им нужно! – рявкнул Лайош, внезапно раздосадовав на болтливую и глупую Эрну, за которой и не было в общем-то вины, только другой взгляд на людей, на сочувствие и мироустройство. Можно ли за то досадовать?
Лайош считал что нельзя, но за Менно ему сделалось вдруг обидно и обида пролилась на Эрну, такую же несчастную, как и все на этом свете!
***
– Проходи, – позвал Менно. Сам позвал. Было уже поздно, и Лайош, так и не встретившийся с ним прежде того за день, даже обрадовался, увидев, что целитель ещё не спит.
Он не спал. Сидел в кабинете, собранный, мрачный, задумчивый, с вином и какой-то тоской, которая рождается с человеком и с ним уходит в никуда. Но человеческое оставалось в нём не только с тоской, оно жило в нём с потребностью в диалоге, пусть в редком, и скорее безвариативным, но всё же нужным.
– Спасибо, – кивнул Лайош, прошёл, сел на край кресла, он всё ещё робел в присутствии того, кто вёл его в другую, наверное, в лучшую жизнь.
Щедрая рука Менно плеснула ему вина.
– В редкий случай это даже полезно, – подбодрил он с мрачной усмешкой, – но пристрастишься и твои руки задрожат, и станет цена тебе ломаный грош!
После такого и глоток было сделать трудно, но Лайош взял стакан, притворился, что пьёт. Он не думал о будущем, вопрос будущего вообще мало занимал его, ему было интересно настоящее.
– Господин, говорят, сегодня приезжал Сандор…– пауза затянулась, Менно словно забыл о нём, смотрел в стену, как будто в ней было тайное знание, недоступное ему, но отчаянно-желанное.
Менно встряхнулся, услышав его голос.
– Ах да, – губы целителя тронула едкая улыбка, какая бывает только тогда, когда говорят о чём-то неотвратимом, с чем надо смириться.
– Готовить кровать? – спросил Лайош.
– Не нужно, – отмахнулся Менно. – Сандор приезжал не для этого. Он хочет, чтобы я представлял столицу, чтобы приехал просить денег… типичное дело!
Лайош не знал как реагировать. С одной стороны, вроде бы откровенность следовало подбодрить хорошим ответом, но с другой – хороший ответ не шёл на язык. Как назло!
– Нам всем это бывает нужно, чтобы продолжалось наше дело, – объяснял Менно, – я привык. Я ведь без этого не смогу.
– Без этого, господин? – Лайош понимал, что звучит глупо, но нужно было как-то поддержать беседу. Пусть и ценой своего позорного невежества.
– Без целительства, – объяснил Менно спокойно, без раздражения. – Тут жизнь, но она мне не интересна. Тут смерть, и она… но ты и сам знаешь.
Лайош понял, что у него может не быть другого шанса и решился:
– Почему, господин? Почему вы… то есть, я знаю, что вам интересны те, кто близко к смерти, но я никогда не спрашивал, и если вы бы ответили мне…– Лайош сбился, смутился, закраснелся, будто бы уже был пьян вином, которое на деле даже не попробовал.
– В самом деле… – медленно протянул Менно, – да, почему же? Это сложно объяснить, и я никогда даже не делал попытки этого сделать. Но раз уж ты хочешь, что ж, попробую. Ты знаешь, что когда человек должен умереть, вблизи него лопается стекло?
Лайош поперхнулся. Он не знал этого. Да и как он мог знать то, что похоже на сказку?
– Это так, – подтвердил Менно, – мне было пять, когда я услышал это в первый раз. Потом я услышал это в семь, потом в десять… теперь я слышу этот звон часто, и сейчас это не проходит. А причин к этому нет. Это просто есть. Смерть – это звон стекла. Звон стекла жизни. И я не знаю почему. Может быть люди не врут и есть душа, а может быть есть энергия? Я не знаю. Годами я постигаю этот секрет, и всё ещё далёк. Может быть надо умереть, чтобы постичь? А может быть, надо долго смотреть в глаза умирающего?
Менно замолчал, снова ушёл в свои мысли – страшные, непонятные мысли о том, что непостижимо.
– Господин, – позвал Лайош, – а вы… вы не боитесь?
– Все мы смертны, – улыбнулся Менно. – Все на свете. И ты, и я. И твои руки однажды перестанут жить, и неважно будет – дрожали они или нет. Они сгниют. Их плоть сморщится, а кожа сползёт как поганая перчатка. И да, в этот момент где-нибудь лопнет что-то стекля…
Менно не успел договорить. Он говорил страшные вещи и рука Лайоша дрогнула, против воли он сжал стакан в своей руке, и всё рухнуло со странным звоном. Звоном разбитой жизни. Но чьей?
– Я… простите! – Лайош вскочил, напуганный своей неловкостью и словами наставника.
Менно снисходительно улыбнулся:
– Стекло, Лайош, всё лишь стекло. Сядь на место и возьми новый стакан. Если это и предназначалось тебе, может ты мне и поможешь. А если и мне, то я успокоюсь. Сядь, пей вино, завтра будет новый день.
Лайош сел, устраиваясь чуть удобнее. Он ко многому начинал привыкать. Давно начал и нельзя было из-за какого-то стакана это прекращать.
