Самолет на Уренгой словно вернул ее в черно-белое кино после казанской акварели. За окном снова проплывала бескрайняя тундра, прошитая нитками трубопроводов, а в ушах стоял оглушительный гул прощания. Увольнение стало маленькой сенсацией в ее компании. «Ты что, с ума сошла? С такой-то зарплатой!» — ахали одни, глядя на нее с неподдельным ужасом, как на самоубийц.
«Молодец, респект! В Казань? Мечта!» — завидовали другие, те, кто тоже тайно грезил о «большой земле».
А третьи, те, с кем отношения были натянутыми, злорадно шептались у кулера: «Нашла, наверное, олигарха казанского. Иначе кто бы с такой работы сбежал?»
Лейла парировала все с улыбкой. Легкой, отстраненной. Ее уже мысленно не было здесь. Эти стены, эти лица, эти разговоры о кубометрах бетона и дедлайнах — все это стало фоном, декорациями к отыгранному спектаклю.
---
Воскресным днём она гуляла по городу с Олей, своей верной подругой, прошедшей с ней и огонь, и воду, и медные трубы. Они шли по знакомым улицам, и каждая пядь земли была исписана историей: вот магазин, где она купила первую игрушку для дочки, вот детский сад, куда водила, вот бизнес-центр, где был расположен офис, вот банк, где одобрили первую ипотеку, вот недостроенная набережная озера, где любила гулять.
«Ты точно не передумаешь?» — спросила Оля, сжимая ее руку.
Лейла покачала головой: «Нет. Здесь для меня всё закончено.»
И в этот момент, будто сама судьба, решившая поставить в ее уренгойской саге жирную, но изящную точку, подвела к ним мужчину. «Девушки, простите, не подскажете, как пройти на Северку?» — его голос был спокойным и немного усталым.
Он представился: Николай, сорок четыре года, из Омска. В Уренгое проездом, по рабочим делам. И пока Оля объясняла ему дорогу, его взгляд задержался на Лейле. Не оценивающий, не похотливый — заинтересованных. И тут она, смутившись, нелепо выдала: «А вы… не хотите купить квартиру в Новом Уренгое? Мне нужно продать.»
Оля рассмеялась. Николай удивился, потом заулыбался и попросил контакты. Этот абсурдный вопрос, заданный в момент ее тотального расставания с городом, был так не к месту, что стал гениальным.
«Я как раз всё здесь продаю и уезжаю, — улыбнулась Лейла. — Навсегда.»
Он написал ей сразу в WhatsApp: «Извините за навязчивость. Просто растерялся. Не могу выбросить из головы вашу улыбку. Давайте прогуляемся?» И они гуляли. Два последних вечера под полярным солнцем, которое даже ночью не уходило за горизонт, а лишь дразнило город маревом на стыке дня и ночи. Николай был… правильным. Тем, каким должен быть мужчина. Он не говорил о прошлом, не жаловался на жизнь. Он качал ее на качелях на детской площадке, и она, строгая женщина из налоговой, смеялась, как девчонка. Он, не говоря ни слова, снял свою ветровку и накинул ей на плечи, когда налетел колючий ветер с тундры. Он покупал ей любимый латте, запомнив с одного раза. Угощал горячими чебуреками у памятника Высоцкому, и они, обжигаясь, смеялись над текущим на пальцы жиром.
А однажды, когда над ними клубились тучи мошкары, он, отмахиваясь от них, прочитал ей стихи. Не свои. Бродского. О любви и вечности.
Он держал ее за руку. Крепко. По-мужски. И в этой руке была такая надежность, такое спокойствие, что ей захотелось остановить время. Забыть о Казани, о предстоящем перелёте, о новой главе. Хотелось зафиксировать этот момент в себе навсегда. Это были два дня чистой, концентрированной романтики. Прощальный подарок Севера. Доказательство, что мир не сошел с ума, и в нем еще есть мужчины, которые умеют быть нежными, внимательными и сильными одновременно. Которые не играют в игры, а просто… находятся рядом. И целуют руки женщинам при встрече.
А в телефоне, словно назойливый москит, пиликали сообщения от Раиля:
Как ваши северные дела? Много оленей сегодня видели?
Скучаю по нашему несостоявшемуся кофе. Буду ждать встречи в Казани.
Вы настолько очаровательны в своих сториз, что хочу быть вашим первым поклонником в Казани. Вы не против?
Иногда даже звонил. Для Лейлы это было неожиданно. Его знаки внимания казались плоскими, картонными, фальшивыми на фоне живой, настоящей нежности Николая. В аэропорту он проводил её. Держал за плечи, смотрел в глаза. «Жаль, что мы так поздно встретились, Лейла. Очень жаль.»
Они не поцеловались. Просто крепко обнялись, как старые друзья, которые знают, что больше не видятся. Ее самолет взлетел в ясное полярное утро. Поезд в Омск ушёл через час. Она смотрела в иллюминатор на удаляющийся город-призрак, ставший на два дня сценой для последнего северного романа. Осталась только память о тепле его ладоней и строчках Бродского.
«Никого не будет в доме, кроме сумерек. Один…» — крутилось в голове, смешиваясь с гулом турбин.
Она шла к выходу на посадку и вдруг остановилась. На секунду ей показалось, что она делает ошибку, что можно развернуться, остаться, попробовать начать всё заново — здесь, на этом клочке вечной мерзлоты, с человеком, который умеет читать стихи и не боится мошек. Но ноги уже несли её вперёд. Потому что за спиной оставалась не только тундра — за спиной оставалась она сама. Та, которая когда-то вышла замуж не за того. Та, которая одиннадцать лет училась быть одна. А впереди была другая — та, которая рискнула. Самолёт взлетел. Лейла закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений — первый за много месяцев.
Как только шасси коснулись татарской земли, в кармане завибрировал телефон.
Раиль: Предвкушаю нашу встречу. Казань уже не та без вас.
Лейла оторвала взгляд от иллюминатора, за которым расплывался в вечерних огнях новый город. Посмотрела на экран. Потом перевела взгляд на свою руку, ещё хранившую память о его ладони. О другом. О надёжном. Она медленно набрала ответ, чувствуя, как вместе с землёй уходит из-под ног и почва под простым, ясным счастьем.
Лейла: Я прилетела. Скоро буду.
Она сделала свой выбор. И теперь ей предстояло узнать, был ли он правильным. Где-то далеко, в поезде, уходящем в Омск, мужчина смотрел в окно на проплывающую тундру и тоже держал в руках телефон, но не писал, потому что знал: если женщина выбрала улететь, значит, ей туда и надо.
А стихи Бродского останутся с ним. Как и память о двух июльских вечерах, когда полярное солнце не хотело уходить за горизонт.