Алёна домыла последнюю чашку и вытерла руки о полотенце. За окном уже смеркалось, на кухне горел только свет над плитой, и в этой полутьме её однокомнатная квартира казалась особенно уютной. Подруга Катя допивала остывший чай и скептически разглядывала разбросанные по столу бумажки.
— Слушай, — Катя отодвинула кружку. — Ты уверена, что это нормальная идея — влезать в ипотеку на двадцать лет? У вас же есть халявная двушка от бабушки. Продали бы её и добавили, взяли бы что-то поспокойнее.
Алёна покачала головой, убирая распечатки с расчётами платежей в папку.
— Кать, ну мы же уже сто раз обсуждали. Эту квартиру я не продам. Бабушка завещала, там каждый угол ею пахнет. Я лучше буду сдавать её, а на эти деньги гасить ипотеку за другую. Димка тоже так думает, мы всё посчитали.
Катя хмыкнула, но промолчала. Она давно недолюбливала Диму, но из уважения к подруге держала мнение при себе. Алёна это чувствовала, но предпочитала не замечать. Дима — хороший, заботливый, скоро свадьба. Ипотека — дело ответственное, но они справятся.
— Ладно, побегу я, — Катя поднялась, чмокнула подругу в щёку. — Завтра созвонимся. И всё-таки будь с ним осторожнее. Мужики они такие: сначала милые, а потом — раз, и квартиру переписывать требуют.
— Кать, ну что ты говоришь такое! — Алёна рассмеялась, но в груди что-то кольнуло. — Дима не такой.
После ухода подруги Алёна прибрала на столе и вышла на балкон. Вечерний город шумел где-то внизу, а она думала о будущем. Через месяц они с Димой идут подавать заявление. А там и новая квартира, и дети… Мечты прервал звонок телефона. Дима.
— Привет, зайка! Я скоро буду. И у меня сюрприз, — голос у него был какой-то странный, возбуждённый.
— Какой? — улыбнулась Алёна.
— Увидишь. Жди.
Она накрыла на стол: купила его любимые пирожные, заварила свежий чай. Сама надела то платье, которое ему нравилось. Минут через сорок в замке заскрежетал ключ.
Дима влетел в прихожую, пахнущий холодом и какой-то решимостью. В руках — бутылка вина и букет хризантем.
— Ого, — Алёна приняла цветы. — Это по какому поводу?
— По самому лучшему, — он чмокнул её в щёку и, не снимая куртки, прошёл на кухню. — Садись, разговор есть.
Алёна насторожилась, но села напротив. Дима откупорил вино, разлил по бокалам, подвинул к ней коробку с пирожными и вдруг выпалил:
— Мы не будем брать ипотеку.
Алёна замерла с бокалом в руке.
— То есть как? Мы же договорились, собрали почти полмиллиона на первый взнос, завтра должны были ехать смотреть тот вариант на Московском…
— К чёрту тот вариант, — отмахнулся Дима, отхлебнув вина. — Слушай, я тут с мамой поговорил, и она абсолютно права. Зачем нам эта кабала на двадцать лет, если у тебя уже есть своя квартира?
Алёна медленно поставила бокал на стол.
— Ты про бабушкину?
— Ну да. Там и ремонт нормальный, и район тихий. Чего мы будем мыкаться? Переедем туда, и всё.
— Дима, — Алёна почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Мы же обсуждали это сто раз. Я не хочу там жить, она маленькая. И потом, я планировала сдавать её — это же дополнительные деньги на ипотеку.
— Так не нужна нам ипотека! — повысил голос Дима. — Мама говорит: своё жильё есть — и слава богу. Продадим твою двушку, купим что-то побольше. Или просто будем жить в этой, чего тебе не хватает?
Алёна сжала пальцы в кулак под столом.
— Во-первых, продавать я её не собираюсь. Это память. Во-вторых, мы с тобой копили на ипотеку вместе. Я уже внесла туда почти все свои сбережения. Ты хочешь сказать, что зря?
Дима отодвинул пирожное, которое пытался съесть, и посмотрел на неё в упор.
— Лен, не будь жадной. Ты за меня замуж выходишь? Выходишь. Значит, мы теперь одна семья. И имущество у нас общее. Чего ты упираешься?
Алёна почувствовала, как кровь прилила к лицу.
— Общее имущество — это то, что мы вместе купим после свадьбы. А бабушкина квартира — моё личное. Она мне по наследству досталась, ещё до тебя.
— Ой, да ладно тебе с этими формулировками, — отмахнулся Дима. — Ты как адвокат какая-то. Мы же любим друг друга, какие могут быть «моё — твоё»? Мама правильно сказала: в семье всё общее.
— Твоя мама, — тихо сказала Алёна, — вообще не должна вмешиваться в наши финансовые вопросы.
Дима вскочил, стул чуть не упал.
— А ну не смей так про мать! Она для нас же старается, добра хочет. А ты нос воротишь от халявной квартиры.
— Это не халявная квартира! — Алёна тоже встала, чувствуя, как дрожит голос. — Это моё единственное жильё, моя подушка безопасности. Если у нас что-то пойдёт не так, я останусь без угла.
— Ах, значит, ты уже думаешь, что у нас что-то пойдёт не так? — Дима сузил глаза. — Не доверяешь мне? Думаешь, я тебя кину?
— Я думаю, что должна быть уверена в завтрашнем дне, — Алёна старалась говорить спокойно. — Ипотека — это вложение в наше общее будущее. А твоё предложение — это просто переезд в мою старую квартиру, где всё будет по-прежнему.
Дима вдруг резко выдохнул, сел обратно, налил себе ещё вина и залпом выпил.
— Слушай, давай без истерик. Мама сказала, что поможет с ремонтом, мебель кое-какую привезёт. У Вики с Сашей сейчас трудности, они могли бы пожить у нас первое время, подсобирать денег…
— Что? — Алёна почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Какие Вика с Сашей? Где пожить?
— Ну, в твоей… в нашей квартире. Места там немного, но пока Вика ипотеку не закроет, поживут. Мама тоже хотела перебраться, помогать нам с хозяйством, с будущими детьми. Ты же будешь работать, а она за порядком проследит.
Алёна смотрела на него и не верила своим ушам. Он уже всё распланировал. С мамой. С сестрой. Не спросив её.
— Дима, это моя квартира. И я не давала согласия, чтобы там кто-то жил, кроме нас двоих.
— Ну вот, опять «моя», — покачал головой Дима. — А если завтра я куплю машину, она тоже будет только моя? И ты на ней ездить не будешь?
— Машина — не квартира. И потом, машину мы будем покупать в браке, если купим, она будет совместной. А квартира — нет.
Дима уставился на неё с таким видом, будто видел впервые. Помолчал, потом усмехнулся.
— Ну и дура. Сидишь на деньгах, как Кощей, а семью построить не можешь. Я думал, ты современная, а ты старая перечница.
Он резко встал, вышел в коридор, надел куртку. Алёна стояла посреди кухни, не в силах пошевелиться.
— Я погуляю, проветрюсь, — бросил он уже из прихожей. — А ты подумай, что для тебя важнее: квадратные метры или мы.
Хлопнула дверь. Алёна опустилась на табуретку и закрыла лицо руками. В голове билась одна мысль: «Он даже не спросил. Он просто решил». На глаза навернулись слёзы.
Она подошла к окну, посмотрела на тёмную улицу. Вспомнила бабушку, как та сидела в этом кресле, вязала и приговаривала: «Алёнка, квартира — это твоя крепость. Никому не отдавай, ни под каким соусом. Даже самому любимому человеку. Потому что любимый может однажды разлюбить, а стены останутся». Тогда эти слова казались смешными, бабушкиными предрассудками. Сейчас они звучали как пророчество.
Телефон пиликнул. Сообщение от Димы: «Не злись. Я люблю тебя. Завтра съездим, посмотрим, что там надо подкрасить. Мама уже договорилась с мужиками, они в субботу придут. Целую».
Алёна смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё холодеет. Он уже договорился. С мужиками. На субботу. Без неё.
Она не знала, что ответить. И нужно ли вообще отвечать. В голове была пустота, только бабушкин голос эхом отдавался в висках.
Утром Алёна проснулась с тяжёлой головой. Она так и просидела на кухне до полуночи, глядя в одну точку. Дима не вернулся ночевать. Сообщение с «люблю тебя» и планами на субботу так и осталось без ответа.
Она налила себе кофе, подошла к окну. За ночь мыслей в голове прибавилось, но ясности не стало. Может, Катя права? Может, она действительно слишком зациклена на квартире? Дима — её будущий муж, они любят друг друга. Разве не должна семья делить всё пополам?
Телефон зазвонил. Дима.
— Привет, — голос у него был виноватый. — Ты не спишь? Я сейчас зайду, хорошо?
Алёна молчала пару секунд, потом выдохнула.
— Заходи.
Он пришёл через полчаса, с пирожками из той пекарни, которую она любила. Поставил пакет на стол, обнял её со спины, пока она стояла у плиты.
— Прости вчерашнее, — пробормотал он в макушку. — Перегнул. На эмоциях. Ты же знаешь, я вспыльчивый.
Алёна развернулась, посмотрела ему в глаза. Он выглядел искренне расстроенным.
— Дим, я серьёзно. Мне нужно, чтобы моё мнение что-то значило.
— Значит, конечно значит, — он поцеловал её в лоб. — Просто мама так рада за нас, столько идей… Но ты права, надо было сначала с тобой обсудить.
Алёна выдохнула. Напряжение чуть отпустило.
— Хорошо. Давай тогда спокойно всё обсудим. Без мамы.
Дима кивнул, сел за стол, развернул пирожок.
— Давай. Только учти, мама всё равно хочет помочь. Она уже и мужиков нашла, и сантехнику присмотрела. Дешёво, говорит, и качественно.
— Какую сантехнику? — насторожилась Алёна. — Зачем?
— Ну, в бабушкиной квартире, — Дима удивлённо поднял брови. — Там же унитаз старый, ванна чугунная. Мама говорит, надо менять.
Алёна поставила чашку так резко, что кофе плеснулся на стол.
— Дима, стоп. Я не давала согласия на ремонт. Я вообще ещё не решила, будем ли мы туда переезжать.
Дима откусил пирожок, прожевал, запил чаем.
— Лен, ну чего ты опять начинаешь. Вчера же договорились: мы семья, всё общее. И квартира общая. Какая разница, кто что решил? Главное — вместе.
— Мы не договорились, — отчеканила Алёна. — Это ты мне сообщил, как есть. А я своего согласия не давала.
Дима вздохнул, отложил пирожок.
— Слушай, давай не будем ссориться. Мама с Викой сейчас подъедут, вместе посмотрим, что там к чему. Ты же не против, если они просто посмотрят? Они помочь хотят.
Алёна почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Какие Вика? Зачем?
— Ну, сестра моя. Она в ремонтах разбирается, муж у неё руки золотые. Они подскажут, что менять, а что оставить. Бесплатно же, Лен. Ты чего?
— Дима, — Алёна старалась говорить ровно. — Это моя квартира. И я не хочу, чтобы туда кто-то заходил без меня.
— Так и ты поедешь с нами, — он улыбнулся, как маленькой. — Чего ты боишься? Мы же не чужие.
Алёна хотела возразить, но в этот момент в дверь позвонили. Дима вскочил радостно.
— А вот и они!
Он выбежал в прихожую, а Алёна осталась сидеть за столом, чувствуя, как её затягивает в какую-то воронку, из которой не выбраться.
Через минуту в кухню вплыла Тамара Павловна. За ней — Вика с мужем Сашей. Вика была полной противоположностью брата: шумная, громкая, с ярким макияжем и накладными ресницами. Саша молчал и оглядывал кухню цепким взглядом.
— Ой, Леночка, здравствуй! — Тамара Павловна чмокнула воздух возле щеки Алёны. — А мы с утра пораньше, чтобы время не терять. Димка сказал, у тебя там двушка хорошая, надо посмотреть, что к чему.
Алёна встала, опираясь руками о стол.
— Тамара Павловна, я ещё не решила…
— Чего решать-то, деточка? — свекровь уже разворачивала на столе какой-то свёрток с бутербродами. — Своё же добро. Садитесь, перекусите с дороги, а потом и поедем. Вика, Саш, присаживайтесь.
Вика плюхнулась на табуретку, закинула ногу на ногу, достала телефон.
— Лен, а метраж там какой? Я в инете посмотрела, вроде сорок два квадрата? Это нам норм, мы с Сашей пока впишемся.
Алёна перевела взгляд на Диму. Тот делал вид, что очень занят чайником.
— Вика, — медленно начала Алёна. — А вы зачем туда впишетесь?
Вика удивлённо подняла глаза от телефона.
— Ну как зачем? Жить. Димон сказал, вы нас пустите на первое время. У нас с ипотекой напряг, мы полгода тут перекантуемся, подкопим. А там, глядишь, и на своё наскребём.
— И где вы будете жить? — Алёна чувствовала, как голос срывается в хрип. — Там две комнаты. Одна — наша спальня, вторая… вторая маленькая, детская практически.
— А мы в зале, — Саша подал голос впервые. — Раскладной диван поставим. Нормально.
— А мама с нами будет, — добавила Вика. — Она в маленькой комнате. А вы с Димкой в спальне. Идеально.
Тамара Павловна довольно закивала, раскладывая бутерброды по тарелкам.
— Я и борщей наварю, и за порядком прослежу. Леночка будет на работе, а я дома — и уют, и детишкам потом помощь.
Алёна посмотрела на Диму. Тот стоял у плиты, спиной ко всем, и делал вид, что очень занят заваркой чая.
— Дима, — позвала она. — Дима, посмотри на меня.
Он обернулся, виновато улыбнулся.
— Лен, ну чего ты? Это же ненадолго. Поживут и съедут.
— А мама? — Алёна кивнула на свекровь. — Мама тоже ненадолго?
Тамара Павловна обиженно поджала губы.
— Деточка, ты меня гонишь что ли? Я для вас стараюсь, а ты…
— Я не гоню, — перебила Алёна. — Я просто хочу понять: вы уже всё решили. Без меня.
Вика фыркнула, закатила глаза.
— Лен, ну ты даёшь. Мы же семья. Какая разница, кто что решил? Димка — мужик, он глава семьи, ему и решать. А мы, бабы, должны поддерживать.
— Димка не глава моей семьи, — отрезала Алёна. — У нас ещё и семьи-то нет. Мы пока жених и невеста.
В кухне повисла тишина. Тамара Павловна медленно отложила бутерброд, вытерла пальцы салфеткой и посмотрела на Алёну долгим взглядом.
— Лена, ты это серьёзно? — голос у неё стал тихим, вкрадчивым. — Ты моего сына за нос водишь? Он тебе предложение сделал, кольцо купил, а ты — «не семья»?
— Я не то имела в виду, — попыталась смягчить Алёна. — Я хочу сказать, что у нас ещё не было свадьбы, мы не расписаны, и вопросы о совместном жилье мы должны решать вместе, а не так, что вы приезжаете и ставите меня перед фактом.
— Перед фактом, — передразнила Вика. — Ой, смотрите, какая деловая. У неё квартира, понимаешь. Подумаешь, цаца.
Саша толкнул жену локтем, но Вика не унималась.
— А ничего, что Димка на тебя полгода тратил, в рестораны водил, подарки дарил? А теперь ты нос воротишь? Мы, между прочим, не напрашиваемся. Димка сам предложил.
Алёна перевела взгляд на жениха. Дима стоял красный как рак, но молчал.
— Дима, — голос Алёны дрогнул. — Ты сам им предложил?
Он поднял на неё глаза, и в них было что-то похожее на мольбу.
— Лен, ну они же моя семья. Как я мог отказать? У Вики с Сашей действительно проблемы, мама одна в своей двушке мается. А у нас место есть. Мы же не звери.
Алёна медленно опустилась на табуретку. В голове шумело. Она смотрела на этих людей — чужую мать, чужую сестру, чужого мужа сестры, — и не понимала, как они оказались на её кухне и решают её судьбу.
— Я не согласна, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не согласна на этот переезд. И на то, чтобы кто-то жил в моей квартире, я тоже не согласна.
Тамара Павловна всплеснула руками.
— Господи, ну и времена пошли! Девчонка сопливая старшим перечит! Да мы для неё же, дуры, стараемся! Дим, ты чего молчишь? Скажи ей!
Дима шагнул к Алёне, присел на корточки, взял её за руки.
— Лен, ну пожалуйста. Давай попробуем. Месяц-другой. Если не получится — я сам их выселю. Честно. Только не руби с плеча. Они же мои родные люди.
Алёна смотрела в его глаза — такие родные, такие любимые — и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Ты обещаешь? — спросила она шёпотом. — Месяц, и если что — они уйдут?
— Обещаю, — горячо зашептал Дима. — Слово даю. Только не скандаль при маме, прошу. Она же старший человек, ей сердце прихватить может.
Алёна перевела взгляд на Тамару Павловну. Та стояла, поджав губы, и сверлила её взглядом. Вика демонстративно крутила телефон. Саша смотрел в пол.
— Хорошо, — выдохнула Алёна. — Месяц.
Дима просиял, чмокнул её в щёку.
— Умница моя! Вот увидишь, всё будет хорошо.
Тамара Павловна сразу подобрела, захлопотала.
— Ну вот и славно. А теперь поехали, посмотрим, что там за квартира. Сантехнику я уже приглядела, Вика, ты запиши, чтобы не забыть. Саш, ты рулетку взял?
Они засобирались, зашумели, засновали по прихожей. Алёна сидела за столом, сжимая в руках остывшую чашку, и смотрела в одну точку. Бабушкин голос снова звучал в ушах: «Крепость, Алёнка. Никому не отдавай».
Она поднялась, надела куртку и вышла за ними. В машине было тесно и шумно: Вика говорила без умолку, Тамара Павловна давала указания Саше за рулём, Дима сидел рядом с Алёной и сжимал её ладонь.
Алёна смотрела в окно на мелькающие дома и думала о том, что сейчас они едут в её квартиру. В её крепость. И везут туда чужих людей, которые уже всё за неё решили.
Машина притормозила у сталинской пятиэтажки. Алёна вышла первой, вдохнула знакомый с детства воздух старого двора — здесь пахло тополями и мокрым асфальтом. Бабушка всегда говорила: «Наш район — самый лучший, тихий, зелёный». Сейчас эти слова отдавались в груди тупой болью.
— Ой, а подъезд-то какой! — Тамара Павловна вылезла из машины и скептически оглядела облезлую дверь. — Неухоженный. Надо бы домкому пожаловаться.
— Это историческое, — тихо сказала Алёна. — Бабушка говорила, здесь ещё до войны жили профессора.
— Профессора, — фыркнула Вика, поправляя реснички перед зеркальцем. — Сейчас тут одни пенсионеры, наверное. Ладно, пошли, чего стоять.
Они поднялись на третий этаж. Алёна достала ключи, но Саша вдруг протянул руку.
— Давай помогу, а то замки старые, наверное, тугие.
Алёна отдёрнула руку.
— Я сама.
Она открыла дверь и вошла первой. В прихожей пахло бабушкиными духами и нафталином — запах, который она помнила с раннего детства. На тумбочке стояла старая фарфоровая ваза, в которой бабушка всегда держала ключи. Ваза была пуста.
— Проходите, — Алёна посторонилась.
Тамара Павловна влетела в коридор первой, за ней — Вика с Сашей. Дима замыкал шествие, и Алёна поймала его взгляд — виноватый, просящий.
— Ну, показывай, что тут у тебя, — свекровь уже скинула туфли и топала в носках по паркету. — О, паркет, надо же, ещё довоенный. Ценный. Но весь скрипит, реставрировать надо.
Она заглянула в комнату, которая всегда была бабушкиной спальней. Там стояла старинная кровать с никелированными шишечками, тяжёлый платяной шкаф красного дерева и бабушкино кресло-качалка.
— Это спальня, — сказала Алёна. — Здесь бабушка…
— Понятно, — перебила Тамара Павловна. — Мебель старая, конечно, но ничего, для начала сойдёт. Шкаф хороший, такие сейчас дорого стоят, если антикварный. Вика, посмотри, может, вам в комнату такой?
Вика подошла, постучала по дверце.
— Тяжёлый. Но красивый. Надо бы лаком покрыть, а то потёртости.
Алёна сжала губы. Это был бабушкин шкаф. Бабушка получила его ещё от своей мамы.
— Пойдёмте дальше, — она шагнула в коридор.
Вторая комната была поменьше — светлая, с окном во двор. Там стоял бабушкин письменный стол, этажерка с книгами и старый диван, на котором Алёна любила читать в детстве.
— Здесь у нас будет детская, — объявила Тамара Павловна. — Или моя комната. Я пока не решила. Если детская, то надо светлые обои, если моя — можно что-то поспокойнее.
Алёна почувствовала, как внутри закипает.
— Тамара Павловна, это не детская и не ваша комната. Это моя квартира.
Свекровь обернулась, посмотрела на неё с удивлением.
— Леночка, мы же договорились. Месяц. Я поживу здесь. А значит, надо обустроить мне угол. Ты же не хочешь, чтобы я на раскладушке спала?
— Я вообще не хочу, чтобы вы здесь спали, — вырвалось у Алёны.
Повисла тишина. Вика перестала щёлкать телефоном, Саша замер в дверях. Дима шагнул вперёд.
— Лен, ну зачем ты так? — голос у него был укоризненный. — Мы же всё обсудили.
— Мы ничего не обсудили, — Алёна чувствовала, как дрожит голос. — Мне объявили. А это разные вещи.
Тамара Павловна вдруг шмыгнула носом, прижала руку к груди.
— Дим, мне плохо. Сердце. Леночка, что же ты делаешь? Я же мать, я добра хочу, а ты меня в гроб вгоняешь.
Дима бросился к матери, подхватил её под локоть.
— Мам, мамочка, сядь. Лен, воды принеси!
Алёна стояла как вкопанная. Потом медленно пошла на кухню, налила воды в стакан. Вернулась — Тамара Павловна уже сидела в бабушкином кресле, тяжело дышала и держалась за сердце.
— Вот, — Алёна протянула стакан.
Свекровь взяла, отпила глоток, посмотрела поверх стакана на Алёну.
— Деточка, ты пойми, я не навязываюсь. Я помочь хочу. Молодой семье сейчас трудно, одна квартира — хорошо, две — лучше. Мы продадим твою, купим что-то просторное, все поместимся. А пока поживём здесь, подкопим.
— Я не собираюсь продавать квартиру, — твёрдо сказала Алёна.
— Ну как же не собирёшься? — подала голос Вика. — А на что покупать будете? На ипотеку? Дураков нет, такие проценты платить.
— Это моё дело.
— Твоё, конечно, твоё, — Тамара Павловна поставила стакан на бабушкин столик, не глядя, попала прямо на кружевную салфетку, которую Алёна помнила с детства. — Только ты, Леночка, пойми: мы теперь одна семья. И всё, что у тебя есть, — оно общее. Или ты замуж не по-настоящему выходишь?
Алёна перевела взгляд на Диму. Тот стоял, опустив глаза.
— Дима, скажи что-нибудь.
Он поднял голову, посмотрел на мать, потом на Алёну.
— Лен, мама права. Мы же любим друг друга. Зачем нам эти разделения? Ну поживут они немного, помогут нам, а там видно будет.
— Видно будет, — эхом отозвалась Алёна.
Саша, молчавший всё это время, вдруг шагнул в комнату и деловито постучал по стене.
— А стена здесь несущая? Если дверной проём расширить, можно объединить комнату с коридором, больше места будет.
Алёна смотрела, как он ходит по её бабушкиной квартире, трогает стены, прикидывает, где что сломать, и чувствовала, как внутри всё закипает.
— Ничего вы расширять не будете, — сказала она громко. — Это моя квартира. И я запрещаю здесь что-либо трогать.
Саша удивлённо обернулся.
— А чего сразу запрещать? Я же помочь хочу, по-соседски. У меня руки золотые, я всё аккуратно сделаю.
— Не надо, — отрезала Алёна.
Тамара Павловна тяжело вздохнула, поднялась с кресла.
— Ох, тяжело с тобой, Лена. Ну ничего, привыкнем. Пойдёмте, посмотрим кухню.
Она вышла в коридор, и остальные потянулись за ней. Алёна осталась стоять посреди бабушкиной комнаты, глядя на стакан, который свекровь поставила прямо на кружевную салфетку. На салфетке осталось мокрое пятно.
Она вышла на кухню последней. Там уже кипело обсуждение.
— Плита старая, газовая, — Тамара Павловна открывала дверцы шкафчиков. — Надо менять на современную. Холодильник тоже маловат, мы не поместимся.
— Мам, а может, сразу два купить? — предложила Вика. — Один в зале поставить, для напитков.
— Можно и два, — кивнула свекровь. — Леночка, ты сколько зарабатываешь? Сможешь на технику добавить?
Алёна прислонилась к дверному косяку.
— Я ничего добавлять не буду. Я вообще не планировала здесь жить.
— А где ты планировала? — прищурилась Тамара Павловна.
— В ипотечной квартире. С Димой. Вдвоём.
— Ну вот, опять двадцать пять, — свекровь закатила глаза. — Дим, поговори с ней. А мы пока с Викой прикинем, что к чему.
Дима подошёл к Алёне, взял за руку, потянул в коридор.
— Лен, ну что ты как маленькая? — зашептал он. — Не при маме же. Они уедут, мы всё обсудим спокойно.
— Когда они уедут? — спросила Алёна. — Дима, они уже здесь полчаса, и они уже всё решили. Твоя мама уже выбрала себе комнату, твоя сестра выбирает холодильник. Ты этого не видишь?
— Вижу, — он вздохнул. — Но что я могу сделать? Это моя мать. Я не могу её выгнать.
— А меня ты можешь?
Дима посмотрел на неё долгим взглядом.
— Лен, ты чего? Мы же любим друг друга. Мы справимся.
Алёна хотела ответить, но из кухни донеслось:
— Дим, иди сюда! Тут трубы текут, надо решать!
Дима виновато пожал плечами и ушёл на кухню. Алёна осталась в коридоре одна. Она слышала, как они там обсуждают, перекрикиваются, смеются. Чужие люди в её квартире.
Она зашла обратно в бабушкину комнату. Подошла к креслу-качалке, погладила потёртые подлокотники. Села, закрыла глаза. Бабушкин запах всё ещё держался в обивке.
— Бабуль, прости меня, — прошептала она. — Я дура.
Из кухни доносился голос Тамары Павловны:
— А этот сервант я бы вообще выкинула, старьё. Лена, ты не против, если мы тут немного приберёмся?
Алёна открыла глаза, встала и пошла на кухню.
— Я против.
Тамара Павловна обернулась, держа в руках бабушкину чашку — любимую, с золотым ободком.
— Чего против?
— Всего. Этого серванта не выкинут. Чашку поставьте на место. И вообще, я хочу, чтобы вы сейчас уехали.
Повисла тишина. Вика перестала листать телефон. Саша замер у окна. Дима смотрел на Алёну с ужасом.
— Лена, — начал он.
— Нет, Дима. Ты обещал мне месяц. Но не обещал, что они начнут здесь командовать с первого дня. Я не давала согласия на ремонт, на перестановку, на вынос мебели. Это моя квартира. И я прошу всех уехать.
Тамара Павловна медленно поставила чашку на стол.
— Дим, ты это слышишь? Твоя невеста нас выгоняет. Мать твою выгоняет.
— Я не выгоняю, — Алёна старалась говорить ровно. — Я прошу уехать сегодня, чтобы всё обдумать.
— А чего тут думать? — Вика вскочила. — Мы уже всё решили. Димка сказал — мы переезжаем. Или ты против мужа идёшь?
— Дима мне не муж, — вырвалось у Алёны. — Пока не муж.
Дима побледнел.
— Лена, ты чего?
— Того, — она повернулась к нему. — Ты привёл сюда своих родственников, не спросив меня. Они уже всё распланировали в моей квартире. А ты даже слова не сказал в мою защиту. Какой ты мне муж после этого?
Тамара Павловна поджала губы.
— Ах вот оно что. Значит, мы тут лишние. Ну-ну. Дим, собирайся. Мы уходим. Но запомни, Лена: с таким характером ты одна останешься. Никому ты такая не нужна.
Она величественно выплыла из кухни, на ходу надевая туфли. Вика с Сашей потянулись за ней. Дима стоял как вкопанный.
— Ты идёшь? — крикнула из прихожей Тамара Павловна.
Дима посмотрел на Алёну.
— Я позвоню, — сказал он тихо и вышел.
Хлопнула дверь. Алёна осталась одна в тишине. Она подошла к окну, увидела, как они садятся в машину, как Вика машет руками, явно возмущаясь, как Тамара Павловна усаживается на переднее сиденье. Машина уехала.
Алёна вернулась на кухню, взяла бабушкину чашку, ту самую, которую держала свекровь. Поднесла к губам. Чашка была холодной.
Она села на табуретку и разрыдалась. Впервые за последние дни — громко, навзрыд, как в детстве.
Просидела так минут десять, пока не замерзла. Вытерла слёзы, налила себе чаю. Телефон молчал. Дима не звонил.
Она думала о том, что случилось. О бабушкиной квартире, о чужих людях, о Диме, который даже не попытался её защитить. О том, что будет дальше.
Зазвонил телефон. Катя.
— Привет, — голос подруги был бодрым. — Как дела? Что с квартирой?
Алёна глубоко вздохнула.
— Кать, тут такое дело…
Она рассказывала долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Катя молчала и слушала.
— Дура ты, — сказала Катя, когда Алёна закончила. — Извини, конечно, но дура. Зачем ты согласилась на этот месяц?
— Я не знаю. Он просил. Я люблю его.
— А он тебя?
Алёна молчала.
— Вот то-то же, — вздохнула Катя. — Лен, беги. Пока не поздно. Эти люди сожрут тебя с потрохами и спасибо не скажут.
— А если я ошибаюсь?
— А если нет?
Они попрощались. Алёна осталась сидеть на кухне, глядя в темноту за окном. Где-то там, в этом городе, ехал Дима с матерью и сестрой. И она понятия не имела, что будет завтра.
Прошла неделя. Дима не звонил. Алёна сама не набирала его номер — гордость не позволяла, да и внутри поселилась холодная уверенность, что если он нужен, то найдёт способ. Она ездила на работу, возвращалась в пустую квартиру, пила чай из бабушкиной чашки и думала.
Катя звонила каждый вечер.
— Ну что? — спрашивала она.
— Ничего, — отвечала Алёна.
— Правильно делает, что молчит. Бабу нашу из себя строит. Пусть перебесится.
— А если не перебесится?
— Значит, не твой человек.
В субботу Алёна решила съездить в бабушкину квартиру. Просто проветрить, проверить, всё ли в порядке. Она не была там с того самого дня, как выгнала родственников. Дима так и не появился, ключи остались у неё.
Она села в машину, доехала до знакомого двора. Поднялась на третий этаж. Вставила ключ в замок — и он не повернулся. Она попробовала ещё раз. Замок был открыт изнутри.
Алёна замерла. Сердце забилось где-то в горле. Она осторожно толкнула дверь — та поддалась.
Из прихожей доносились голоса. Женские, знакомые. И запах — запах борща.
Алёна шагнула внутрь.
В коридоре стояли Викины сапоги, Сашины кроссовки и Диманы кеды. Из кухни слышался смех.
Она медленно прошла по коридору и застыла в дверях.
На кухне за бабушкиным столом сидели все. Тамара Павловна наливала суп из кастрюли, Вика резала хлеб, Саша пил чай, а Дима — её Дима — сидел во главе стола и улыбался.
Первой его заметила Вика.
— О, явилась, — сказала она равнодушно и продолжила резать хлеб.
Тамара Павловна обернулась, вытерла руки о передник — бабушкин передник, клетчатый, который Алёна помнила с детства.
— Леночка, проходи, садись с нами. Борща будешь?
Алёна смотрела на неё, потом на Диму.
— Дима, что происходит?
Он поднял глаза, и в них не было ни вины, ни раскаяния. Только лёгкое раздражение.
— Лен, мы переехали. Я же говорил.
— Ты не говорил. Ты не звонил неделю.
— Дел было много, — он пожал плечами. — Маме помогал, вещи перевозил. Ты бы всё равно не согласилась, вот и не стал трепать нервы.
Алёна почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— То есть ты просто взял и въехал? В мою квартиру?
— В нашу квартиру, — поправила Тамара Павловна. — Мы же семья. А семья живёт вместе.
— Как вы вошли? — голос Алёны дрогнул. — У меня ключи.
Дима вздохнул, полез в карман, вытащил связку.
— Я давно сделал дубликат. Ещё когда мы только встречались. На всякий случай.
Алёна смотрела на него и не верила своим ушам. Человек, которого она любила, которого собиралась назвать мужем, хранил дубликат ключей от её квартиры «на всякий случай».
— Ты понимаешь, что это незаконно? — спросила она тихо.
— Лен, ну хватит, — Дима встал, подошёл к ней. — Ты посмотри, как хорошо всё устроилось. Мама борщ сварила, Вика с Сашей в маленькой комнате, я в зале пока, а твоя комната — та, что бабушкина — я туда не лез, там всё как было. Твоё место, хочешь — приходи, живи.
— Моё место? — Алёна повысила голос. — Дима, это моя квартира! Моя! Я здесь хозяйка!
— Была, — встряла Вика. — Теперь общая.
Алёна шагнула к ней.
— А ну встала и выметалась отсюда со своим мужем.
Вика отложила нож, скрестила руки на груди.
— А то что? Милицию вызовешь? Давай, вызывай. Мы тебе поможем, скажем, что ты психически больная, сама нас пригласила, а теперь гонишь. Дим, подтвердишь?
Дима молчал.
Алёна перевела взгляд на него.
— Ты подтвердишь?
Он отвёл глаза.
— Лен, ну зачем скандал? Давай спокойно всё решим.
— Спокойно? — она задохнулась от возмущения. — Вы вломились в мою квартиру, заняли её, а я должна быть спокойна?
Тамара Павловна тяжело вздохнула, села на табуретку.
— Ох, Леночка, Леночка. Какая же ты нервная. Мы тебе добра желаем, а ты… Дим, сходи с ней поговори, а то люди слышат.
Дима взял Алёну за локоть и вывел в коридор.
— Лен, послушай, — зашептал он. — Всё уже решено. Мы тут живём. Мама сказала, что так будет лучше. И Вике с Сашей действительно негде. Они месяц-другой, а там найдут квартиру. Ты же не хочешь, чтобы они на улице оказались?
— Я хочу, чтобы они оказались не в моей квартире, — отрезала Алёна. — Дима, это преступление. Незаконное проникновение. Я имею право вызвать полицию.
— Вызывай, — он пожал плечами. — Только учти: мы скажем, что ты сама нас пригласила. Что мы тут по договорённости. Что у тебя не всё в порядке с головой. Мама так скажет, я так скажу, Вика с Сашей — тоже. Кому они поверят? Четырём адекватным людям или одной истеричке?
Алёна смотрела на него и не узнавала. Это был не тот Дима, который дарил цветы и говорил о любви. Это был чужой человек с холодными глазами.
— Ты серьёзно? — спросила она шёпотом.
— А что мне остаётся? — он развёл руками. — Мама сказала: или ты с нами, или ты против нас. Я выбираю семью.
— А я? Я кто?
Дима помолчал, потом тихо сказал:
— Лен, ну ты сама виновата. Зачем ты их выгнала тогда? Мама обиделась. А я между двух огней. Но они моя кровь. А ты… ты если любишь — поймёшь.
Алёна отступила на шаг.
— Я пойду в полицию, — сказала она твёрдо.
— Иди, — усмехнулся Дима. — Только документы на квартиру у тебя с собой? А то мы их не нашли.
Алёна похолодела.
— Где документы?
— В надёжном месте, — из кухни вышла Тамара Павловна, вытирая руки. — Лежат у меня в сумке. Чтобы ты сгоряча глупостей не наделала. Отдадим, когда поумнеешь.
Алёна рванула к ней.
— Отдайте сейчас же!
Тамара Павловна отшатнулась, прижала сумку к груди.
— Не подходи! Дим, держи её!
Дима схватил Алёну за плечи, развернул.
— Успокойся! — рявкнул он. — Никто твои бумаги не тронет. Мама просто сохранит, чтобы ты не наделала глупостей. Всё будет хорошо, если ты перестанешь истерить.
Алёна вырвалась, отбежала к двери.
— Вы ответите за это, — выдохнула она. — Все ответите.
Она выбежала на лестницу, хлопнув дверью. Слышала, как за спиной засмеялась Вика.
Дома она упала на диван и долго смотрела в потолок. Потом достала телефон, набрала Катю.
— Кать, они въехали. У них ключи. Документы забрали.
— Что? — Катя ахнула. — Ты вызывай полицию!
— Дима сказал, они скажут, что я их пригласила. Что у меня не всё в порядке с головой. Четверо против одной.
— А соседи? Соседи же видели?
— Не знаю. Я не общаюсь с соседями.
— Лен, слушай меня, — Катя заговорила быстро и чётко. — Завтра же иди в полицию. Пиши заявление о краже документов и о незаконном проникновении. У тебя есть копии?
— Свидетельство о праве собственности есть скан в телефоне. Я когда-то фоткала для ипотеки.
— Отлично. Распечатай. И ещё: если они там что-то ломают или портят — это умышленная порча имущества. Собери доказательства. И юриста найди, срочно.
— Кать, я боюсь.
— А ты не бойся. Ты борись. Это твоя квартира. Бабушкина. Помнишь, что она говорила?
Алёна вспомнила бабушкин голос: «Крепость, Алёнка. Никому не отдавай».
— Помню.
— Вот и действуй.
Она положила трубку и долго сидела в темноте. Потом встала, нашла в телефоне скан свидетельства, отправила себе на почту. Набрала в поиске «юрист по жилищным спорам».
Ночь прошла без сна. А утром она поехала в отделение полиции.
Утром Алёна приехала в отделение полиции. Вчерашняя решимость немного поутихла, но внутри горело холодное пламя. Она не спала почти всю ночь, продумывала каждое слово, перечитывала в интернете статьи про самоуправство и незаконное проникновение.
В отделении было пусто и пахло хлоркой. За стеклянной перегородкой сидела женщина в форме и что-то печатала.
— Я хочу написать заявление, — сказала Алёна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Какое? — женщина подняла глаза.
— О незаконном проникновении в квартиру. И о краже документов.
Женщина вздохнула, протянула бланк.
— Заполняйте. Подробно. Факты, даты, имена.
Алёна села за стол и начала писать. Рука дрожала, буквы получались кривые, но она старалась. Написала про Диму, про дубликат ключей, про то, как они въехали без её ведома, про документы, которые забрала свекровь. Упомянула и Вику с Сашей.
Через полчаса её пригласили к следователю. Молодой мужчина лет тридцати, уставший, с кругами под глазами, мельком просмотрел заявление.
— Гражданка Соколова, вы утверждаете, что в вашу квартиру незаконно вселились посторонние лица?
— Да. Они не посторонние, но… жених и его родственники. Жених сделал дубликат ключей без моего ведома. И они заняли квартиру, пока меня не было.
— А ранее вы не давали согласия на их проживание?
— Нет. То есть… Дима, жених, предлагал, но я была против. Я их выгнала неделю назад, а они вернулись, когда меня не было.
Следователь вздохнул.
— А доказательства? Соседи? Записи с камер?
— Не знаю. Я не общаюсь с соседями. Камер в подъезде нет.
— Понятно. А документы? Свидетельство о праве собственности при вас?
— У меня есть скан в телефоне. Оригиналы они забрали.
Следователь покачал головой.
— Сложное дело. Самоуправство — это, конечно, статья, но доказывать придётся долго. Если они скажут, что вы сами их пустили, а теперь передумали — это гражданско-правовой спор, не уголовный. Судом надо решать.
— А кража документов? — Алёна сжала край стола.
— А кто видел, что они украли? Вы сами сказали, что не видели, как их брали. Они скажут, что нашли, сохранили, вернуть хотели. Опять же — их слово против вашего.
Алёна почувствовала, как внутри всё опускается.
— И что мне делать?
— Идите в суд. Подавайте на выселение. И наймите адвоката, — он протянул ей копию заявления. — Мы, конечно, проведём проверку, но чуда не ждите.
Она вышла из отделения и села на лавочку. Солнце светило, но внутри было темно. Телефон зазвонил. Катя.
— Ну что?
— Ничего. Сказали, их слово против моего. Надо в суд.
— Адвоката нашла?
— Нет ещё.
— Я тебе скинула контакт, помнишь? Моя двоюродная сестра по жилищным спец. Позвони.
Алёна нашла в сообщениях номер, набрала. Женский голос ответил после второго гудка.
— Елена Викторовна, слушаю.
— Здравствуйте, мне Катя посоветовала. У меня проблема с квартирой…
Она рассказала всё по порядку. Адвокат слушала молча, только иногда задавала уточняющие вопросы.
— Понятно, — сказала она, когда Алёна закончила. — Ситуация мерзкая, но не безнадёжная. Первое: срочно восстановите документы. Закажите дубликат свидетельства в Росреестре. Это займёт время, но без него никак. Второе: собирайте доказательства. Соседи, если есть, записи разговоров. Он вам звонил, писал? Угрожал?
— Писал. Когда они въехали, я с ним говорила. Но записи нет.
— В следующий раз включайте диктофон. Третье: подаём в суд на выселение и на возмещение морального вреда. И четвёртое: если они не уйдут по-хорошему, будем подключать полицию с новыми доказательствами. Приезжайте завтра ко мне в офис, обсудим детали.
Алёна выдохнула. Впервые за последние дни появилась надежда.
Вечером, когда она вернулась домой, в дверь позвонили. На пороге стоял Дима. Один.
— Привет, — сказал он виновато. — Поговорить можно?
Алёна колебалась секунду, потом отошла в сторону, впуская.
Он прошёл на кухню, сел на тот же стул, где всегда сидел.
— Лен, я дурак, — начал он. — Прости меня. Мама всё испортила. Я не должен был слушать её.
Алёна молчала, прислонившись к холодильнику.
— Мы уедем, — продолжил Дима. — Я поговорил с Викой, они нашли комнату, съезжают на днях. Мама тоже вернётся к себе. А мы… мы можем попробовать сначала. Без них.
— А документы? — спросила Алёна.
— Что?
— Документы на квартиру. Где они?
Дима замялся.
— У мамы. Но она отдаст, я договорюсь.
— Дима, она украла мои документы. Это преступление.
— Какое преступление, Лен? Она же сохранить хотела. Ты тогда психанула, она испугалась, что ты наделаешь глупостей.
— Я уже подала заявление в полицию, — сказала Алёна ровно. — И нашла адвоката.
Дима побледнел.
— Ты что? Зачем? Мы же свои люди.
— Свои люди не врываются в чужие квартиры и не воруют документы.
Он вскочил.
— Лен, одумайся! Ты хочешь меня посадить? Я же люблю тебя!
— А я тебя — нет, — сказала Алёна и сама удивилась своим словам. — Разлюбила. В тот момент, когда ты выбрал маму и сестру, а не меня.
Дима смотрел на неё с ужасом.
— Ты не серьёзно.
— Серьёзно. Уходи. И передай маме: если документы не вернут завтра же, я добавлю в заявление ещё и кражу. Срок ей сейчас очень некстати, пенсионный возраст не поможет.
Он вышел, хлопнув дверью. Алёна осталась одна. Впервые за долгое время ей стало легко.
На следующий день в дверь позвонили снова. Тамара Павловна. Молча протянула конверт с документами.
— Держи, — сказала она сухо. — Не думала, что ты такая.
— Какая? — спросила Алёна.
— Жестокая. Своих же людей в полицию тащить.
— Свои люди так не поступают, — ответила Алёна и закрыла дверь.
Через месяц был суд. Алёна пришла с адвокатом. Дима явился один, без матери и сестры — они не захотели светиться. Судья выслушал обе стороны, изучил доказательства: скриншоты переписки, где Дима угрожал, записи телефонных разговоров (Алёна начала записывать все звонки после совета адвоката), показания соседки с третьего этажа, которая видела, как въезжали чужие люди.
— Ответчик, — судья посмотрел на Диму. — Вы подтверждаете, что вселились в квартиру без согласия собственника?
— Ну… она же моя невеста была. Мы собирались пожениться.
— Невеста — не жена. Собственник — гражданка Соколова. Ваши действия незаконны.
Решение суда было жёстким: выселить всех проживающих в течение десяти дней, взыскать моральный вред и судебные издержки.
Дима вышел из зала суда злой, не глядя на Алёну. В коридоре ждала Тамара Павловна.
— Ну что? — спросила она.
— Проиграли, — буркнул Дима. — Выселяют.
— А деньги?
— Какие деньги? Ещё и платить ей теперь.
Тамара Павловна поджала губы, посмотрела на Алёну, которая выходила из зала с адвокатом.
— Ну и ладно, — сказала она. — Найдём другую дуру. А эта пусть одна кукует со своей квартирой.
Алёна слышала эти слова, но они уже не задевали. Она прошла мимо, даже не обернувшись.
Через две недели она приехала в бабушкину квартиру. Дверь была открыта, внутри пахло чужими людьми, дешёвым табаком и ещё чем-то кислым. На кухне горела грязная посуда, в бабушкиной комнате стояла раскладушка с грязным бельём, на бабушкином столике — жирные пятна.
Алёна открыла окна, выкинула раскладушку, собрала всю посуду в пакет. Потом долго мыла полы, протирала пыль, проветривала. К вечеру квартира начала пахнуть по-другому. Немного сыростью и мылом, но уже не чужими.
Она села в бабушкино кресло, закрыла глаза.
— Бабуль, я справилась, — прошептала она. — Ты была права.
Телефон зазвонил. Катя.
— Ну что? Как там?
— Убираюсь. Воняет тут от них.
— А он звонит?
— Звонил вчера. Говорил, что мать в больнице, что я злая, что они на улице. Я сбросила.
— Молодец. А дальше что?
— Не знаю. Квартиру, наверное, продам. Или сдавать буду. Ипотеку теперь одну не потяну, а жить здесь… не знаю. Много всего было.
— Подумаешь, — сказала Катя. Главное, что ты свободна.
Алёна посмотрела в окно. За ним шумел вечерний город, тот же самый, что и всегда. Но она чувствовала себя по-другому. Тяжелее и легче одновременно. Тяжелее — потому что пришлось через многое пройти. Легче — потому что всё закончилось.
Она встала, подошла к бабушкиному комоду. Выдвинула ящик, где всегда лежали старые фотографии. Перебрала их, нашла ту, где они с бабушкой на даче, счастливые и беззаботные. Поставила в рамку на столик.
Потом налила чай в бабушкину чашку, села в кресло и долго сидела, глядя на темнеющее небо.
Дима больше не звонил. Через полгода Алёна продала бабушкину квартиру. Купила маленькую студию в новостройке, в ипотеку — небольшую, которую могла потянуть одна. Часть денег отложила.
Иногда ей снилась бабушка. Она сидела в своём кресле, улыбалась и говорила: «Молодец, Алёнка. Всё правильно сделала».
Алёна просыпалась и улыбалась в ответ.
Однажды в супермаркете она увидела Диму. Он стоял в очереди с какой-то девушкой, толкал тележку, что-то говорил ей. Девушка смеялась. Алёна прошла мимо, даже не замедлив шаг. Он её не заметил. Или сделал вид.
Дома её ждала Катя с бутылкой вина.
— Ну что, видела его? — спросила Катя.
— Видела.
— И как?
— Никак. Чужой человек.
— Правильно. Давай за свободу.
Они чокнулись, и Алёна почувствовала, что всё действительно позади. Впереди была только её собственная жизнь, и она собиралась прожить её хорошо.
Прошёл год. Алёна сидела на маленьком балконе своей студии, пила кофе и смотрела на город. Дом был новый, район спальный, но ей здесь нравилось. Никто не приходил без спроса, не занимал её ванную, не жарил котлеты в три часа ночи.
Ипотека оказалась не такой страшной, как она боялась. Работа бухгалтером приносила стабильный доход, плюс небольшая подработка — помогала знакомым с отчётностью. Квартира slowly but surely становилась её настоящим домом. Не бабушкиным, не общим, а именно её.
Катя приезжала почти каждые выходные. Иногда с ночёвкой, иногда просто посидеть, поболтать.
— Слушай, — сказала Катя в одну из суббот, развалившись на новом диване. — А ты его больше не видела?
— Диму? Нет, — Алёна пожала плечами. — В магазине том случайно, и всё.
— А родственнички?
— Тьфу-тьфу, молчат.
Катя хмыкнула.
— Странно. Я думала, они ещё попытаются.
— Суд проиграли, деньги платить должны. Им не до меня.
— Заплатили хоть?
Алёна усмехнулась.
— Частично. Дима официально нигде не работает, мать на пенсии, Вика в декрет собралась. Приставы сказали, будут вычитать по чуть-чуть. Но я уже и забыла про эти деньги. Главное, что они не в моей квартире.
Катя посмотрела на подругу с уважением.
— Ты молодец. Я б, наверное, сломалась.
— Я была близка, — призналась Алёна. — Особенно когда они въехали, а я ничего сделать не могла. Помнишь, я тебе звонила тогда?
— Помню. У меня сердце кровью обливалось.
— А у меня — нет. У меня тогда внутри всё заледенело. И только бабушкины слова грели. «Крепость», говорила она. «Никому не отдавай».
Катя вздохнула.
— Царство ей небесное. Мудрая женщина была.
В дверь позвонили. Алёна удивилась — никого не ждала. Подошла к глазку и замерла.
На площадке стояла Тамара Павловна. Постаревшая, осунувшаяся, с огромной сумкой в руках.
Алёна открыла дверь, но не впустила, встала на пороге.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, Лена, — голос свекрови звучал устало, без привычной уверенности. — Пустишь?
— Зачем вы пришли?
— Поговорить надо. Я одна. Без Димы, без Вики. Просто поговорить.
Алёна колебалась секунду, потом отошла в сторону. Тамара Павловна вошла, оглядела маленькую прихожую.
— Скромно у тебя, — заметила она.
— Мне хватает.
Они прошли на кухню. Катя при виде гостьи подобралась, но промолчала.
— Здравствуй, Катя, — кивнула Тамара Павловна.
— Здрасьте, — буркнула Катя.
Свекровь поставила сумку на пол, тяжело опустилась на табуретку.
— Чай есть?
Алёна молча поставила чайник, достала чашку. Бабушкину, ту самую, которую когда-то Тамара Павловна брала в руки.
— Помнишь? — спросила Алёна, кивнув на чашку. — Бабушкина.
Тамара Павловна отвела глаза.
— Помню.
Она отхлебнула чай, помолчала, собираясь с мыслями.
— Я пришла извиниться, — сказала она наконец. — Знаю, поздно. Знаю, не заслужила. Но пришла.
Алёна молчала. Катя напряжённо следила за разговором.
— Мы тогда нехорошо поступили, — продолжила Тамара Павловна. — Я… я думала, что для всех лучше. Для Димы, для Вики. А о тебе не подумала. Ты для меня чужой человек была, инструмент для решения проблем.
— Спасибо за честность, — сухо сказала Алёна.
— Не ерничай, — свекровь подняла глаза. — Я старше тебя, мне больнее признавать ошибки. Но я признаю. Дима без тебя сдулся совсем. Пьёт. Работу потерял. Вика с мужем разъехались, она с ребёнком у меня живёт, в моей двушке. А мне одной легче было.
Алёна слушала и не чувствовала ничего. Ни злорадства, ни жалости. Пустота.
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Не знаю, — Тамара Павловна вздохнула. — Может, чтобы легче стало. А может, чтобы ты знала: мы своё получили. Ты была права. А мы — нет.
Катя не выдержала.
— И что теперь? Вы хотите, чтобы она вас простила? Чтобы пожалела?
— Нет, — покачала головой свекровь. — Я не за этим. Я просто сказать пришла. Чтобы не думала, что мы там счастливо живём и радуемся. Мы всё потеряли. Дима — тебя. Вика — семью. Я — уважение. Хотя было ли оно у меня к кому-то, кроме себя?
Она допила чай, поднялась.
— Пойду я. Не буду больше мешать.
У двери она обернулась.
— Лена, ты прости, если сможешь. Не ради меня, ради себя. Чтобы не носила этот камень в душе.
Дверь закрылась. Алёна стояла в прихожей и смотрела на чашку, из которой пила свекровь.
— Ну и дела, — выдохнула Катя. — Ты чего думаешь?
— Ничего, — честно ответила Алёна. — Пусто.
— Это нормально. Всё перегорело.
— Наверное.
Они вернулись на кухню. Алёна вымыла чашку, поставила на сушку.
— Знаешь, — сказала она задумчиво. — А я ведь боялась, что они появятся. Думала, вдруг опять начнут, вдруг снова будут давить. А сейчас пришла она — и ничего. Как будто чужой человек зашёл. Даже злости нет.
— Это хорошо, — кивнула Катя. — Значит, правда отпустила.
— Наверное.
Вечером, когда Катя ушла, Алёна достала бабушкин альбом. Перелистала пожелтевшие страницы. Вот бабушка молодая, с косами. Вот с дедушкой на свадьбе. Вот с маленькой Алёной на руках.
— Бабуль, а она приходила, — прошептала Алёна. — Извинялась. Ты бы что сказала?
Она закрыла глаза и представила бабушкин голос: «А ты что чувствуешь, Алёнка?».
— Ничего, бабуль. Пусто.
«Ну и правильно. Значит, пережила. Значит, дальше идти пора».
Алёна улыбнулась, закрыла альбом и пошла спать.
На следующий день она встретила его снова. В том же супермаркете, возле кассы. Дима стоял с бутылкой дешёвого пива и смотрел в пол. Опухший, небритый, в мятой куртке.
Он поднял глаза, увидел Алёну, и в них мелькнуло что-то похожее на стыд.
— Лена, — хрипло сказал он. — Привет.
— Привет, Дима.
— Ты… как ты?
— Хорошо. Работаю. Живу.
Он кивнул, замялся.
— Я слышал, мама к тебе приходила.
— Приходила.
— Ты не думай, я не просил. Она сама.
— Я знаю.
Повисла пауза. Алёна смотрела на него и не понимала, что она в нём когда-то нашла. Обычный, слабый, чужой человек.
— Лен, может, посидим где-нибудь? Поговорим? Я многое понял…
— Нет, Дима.
Она сказала это спокойно, без злости, без сожаления. Просто констатируя факт.
— Почему? — спросил он, и в голосе проскользнула знакомая обида.
— Потому что не о чем. Ты сделал выбор. Я сделала выводы.
Она развернулась и пошла к выходу. Уже на улице услышала за спиной его голос:
— Лена, подожди!
Но она не обернулась.
Дома её ждало сообщение от Кати: «Ну как? Купила хлеб?».
«Купила, — ответила Алёна. — И ещё кое-что».
«Что?»
«Свободу. Окончательно».
Она поставила телефон на зарядку и подошла к окну. За ним шумел вечерний город, где-то вдалеке зажигались огни. Её город. Её жизнь. Её выбор.
Завтра будет новый день. А послезавтра — ещё один. И все они теперь принадлежат только ей.