— Совсем очерствела? Родная кровь, можно сказать, на улице оказалась, а ты над своими копейками чахнешь! — голос матери, Тамары Васильевны, срывался на визг.
— При чем здесь копейки? — глухо отозвалась Полина, сжимая телефон так, что побелели костяшки. — Как я, по-твоему, должна Диме в глаза смотреть после такого?
— Опять твой Дима! Ты в рот ему заглядываешь, как собачонка. Своего слова в семье вообще нет?
— Мое слово здесь звучит громко и четко: вы с Алисой провернули грязную аферу. Уму непостижимо, как у вас совести хватило! — парировала Полина.
Она бросила трубку, хотя прекрасно понимала: взывать к совести матери было так же бессмысленно, как пытаться согреть лед. Алиса с пеленок была центром их семейной вселенной, а мать выступала ее личным ангелом-хранителем. И всё это великолепие всегда строилось на одном фундаменте — на лишениях Полины.
«Снова за мой счет, — с горечью подумала женщина, прикрыв глаза. — Вся жизнь — за мой счет».
Память услужливо подкинула картинку из детства.
— Полечка, ну уступи сестренке музыкальную шкатулку. Будь умницей, — елейным голосом уговаривает Тамара Васильевна.
Семилетняя Поля исподлобья смотрит на мать, намертво вцепившись в заветную коробочку с балериной. Неделю назад Алиса уже выпросила у нее набор дорогих фломастеров и в тот же вечер безжалостно вдавила все стержни внутрь. Полина до сих пор не могла понять, сколько силы нужно было приложить маленьким ручкам, чтобы так изуродовать вещи.
Мать тогда даже бровью не повела.
— Подумаешь, трагедия! — отмахнулась она. — Боком тоже можно рисовать. Держи, пользуйся.
В тот день Полина рыдала над испорченными фломастерами, а младшая сестра лишь довольно скалилась.
— Алисочка маленькая, ей нужно учиться делиться, а ты старшая — будь мудрее. Эгоизм до добра не доводит, — читала нотации мать.
А Полина не была эгоисткой. В ее детской голове просто не укладывалась эта искаженная математика: почему сестре недостаточно собственных игрушек? Почему ей физически необходимо забрать чужое? А стоило Полине сказать «нет», как Алиса тут же бежала лить слезы в мамин подол, и правосудие мгновенно вершилось в ее пользу.
С новым велосипедом, который торжественно подарили «на двоих», вышла та же история.
— Сначала Алиса кружок сделает, а потом ты. Учитесь очередности, — скомандовала Тамара Васильевна в парке.
Алиса делала кружок, потом второй, пятый, десятый. Полина сидела на нагретой солнцем скамейке, болтала ногами и ждала своей призрачной очереди. Когда солнце начало клониться к закату, мать безапелляционно заявила:
— Всё, девочки, режим! Пора ужинать.
Справедливость в их доме была понятием абстрактным. Разница в возрасте у сестер составляла всего год. В школу они пошли вместе, в один класс — так было удобнее матери. Отец, Виктор Степанович, в женском царстве предпочитал оставаться невидимкой. Он пропадал на работе, обеспечивая семью, и полностью делегировал воспитание жене. Тамара Васильевна осела дома на долгие годы.
— Меня всё устраивает, Тома, — миролюбиво говорил отец. — Дом полная чаша, девчонки присмотрены, сыты, на кружки ходят. Идеальный тыл.
Она действительно старалась быть образцовой матерью. Но сердце ее безраздельно принадлежало младшей. Тамара Васильевна и сама не могла объяснить эту химию, но когда ей в роддоме принесли Алису, ее захлестнула слепая, животная нежность. Со старшей дочерью таких искр не случилось.
«Девочка моя золотая, — часто думала мать, любуясь спящей Алисой. — Фарфоровая куколка. И в кого Полинка такой угловатой уродилась?»
Глядя на старшую, она испытывала лишь глухое раздражение. Тяжелый подбородок, близко посаженные глаза. Да, у Полины была потрясающая копна густых каштановых волос, но мать искренне считала, что природа ошиблась: эти роскошные кудри должны были достаться красавице Алисе, а Полину они всё равно не спасали.
Свое истинное отношение Тамара Васильевна искусно прятала за фасадом строгой, но справедливой родительницы.
Годы шли. Девочки выпорхнули из гнезда. Полина вышла замуж за Дмитрия и уехала за сотню километров от родного дома. Алиса же нашла супруга и осела в соседнем квартале от родителей.
Первые пять лет брака Полина и Дима ютились в крошечной студии, доставшейся мужу от бабушки. Они жили в режиме жесточайшей экономии: забыли про отпуска, питались по акции, откладывая каждую свободную копейку. Цель была ясна — они хотели большую семью и просторную квартиру. Собрав нужную сумму, они взяли ипотеку в спальном районе другого города, где квадратные метры стоили дешевле. А ту самую студию начали сдавать в аренду. Деньги от квартирантов стали мощным буфером, который позволил им закрыть кредит за рекордные пять лет.
— Выдохнули! Теперь мы свободные люди, — кружил жену по новой гостиной Дима. — Рожай, любимая. Можешь сидеть в декрете хоть до школы, я всё потяну.
Когда на свет появился Матвейка, счастью не было предела. Студию они продолжали сдавать — эти деньги шли на оплату коммуналки и формировали подушку безопасности для сына.
Семья Полины отреагировала на рождение внука сухо. За все годы жизни в новой квартире родители ни разу не переступили их порог. На выписку мать тоже не приехала.
— Отцу худо. Спину прихватило так, что с кровати не встает, куда я поеду? — отрезала Тамара Васильевна по телефону, пообещав посмотреть фотографии в мессенджере.
И вот, спустя два года, мать вдруг позвонила сама. Тон у нее был непривычно суетливый.
— Поля, тут такое дело… Алиска-то от своего ирода ушла. Собрала вещички, схватила Даньку и среди ночи к нам заявилась. А отец только-только на ноги встал! У нас же не квартира, а лазарет. Даньке три года, энергия бьет ключом: всё крушит, орет, носится как метеор. Отец за сердце хватается, я с давлением лежу, Алиса воет белугой. Жить им негде, снимать не на что, бывший алименты копеечные платит…
— И что теперь? — насторожилась Полина, предчувствуя неладное.
— Я вот о чем подумала… — голос матери стал вкрадчивым. — Поговори со своим Димой. Пустите Алису в ту вашу студию. Вы же ипотеку закрыли, ты на работу вышла. Неужели родной сестре угол не выделите на время?
Внутри Полины словно оборвалась струна. «Уступи сестренке шкатулку», — прозвучало в голове эхом из прошлого.
В тот день она не дала ответа. Лишних денег у них не было: недавно сгорела стиральная машина, пришлось брать новую. Но мать взяла ее измором. Звонки, слезы, манипуляции.
Дима, увидев, что жена ходит чернее тучи, аккуратно вывел ее на разговор. Выслушав, он лишь рассмеялся с облегчением:
— Господи, Поля, я уж думал, ты заболела! Да пусть живет, жалко что ли? Мы же не звери.
— Димка, ты у меня святой, — вздохнула Полина, обнимая мужа. — А я вот злая. Аж корежит всю. Мы столько лет на макаронах сидели, чтобы фундамент заложить, а ей опять всё готовенькое на блюдечке.
— Расслабься. Считай это благотворительностью, — улыбнулся муж.
Тамара Васильевна рассыпалась в благодарностях, называя Дмитрия спасителем и золотым человеком. Она клятвенно обещала лично контролировать оплату коммуналки и каждый месяц исправно слала Полине фотографии чеков. Отношения, казалось, потеплели.
Гром грянул через год. Дмитрию на мобильный дозвонилась старшая по подъезду из той самой студии.
— Дмитрий Сергеевич, если ваш притон сегодня же не закроется, я вызываю наряд! — бушевала женщина. — Музыка по ночам орет, девицы визжат, бутылки звенят. Жизни от ваших квартирантов нет!
Опешивший Дима сорвался с работы и поехал по старому адресу. Дверь ему открыл помятый студент лет двадцати с пирсингом в брови.
— Мужик, ты кто? — нагло поинтересовался парень. — Я тут снимаю. Плачу бабкам вовремя. Ну погудели вчера с пацанами в честь сессии, бывает. Я соседке уже пообещал, что будем тише. Проблемы?
Когда студент захлопнул дверь перед его носом, Дима так и остался стоять на лестничной клетке, чувствуя себя полным идиотом.
Вечером состоялся тяжелый телефонный разговор с матерью. Вскрылась потрясающая схема: Алиса всё это время преспокойно жила у родителей, а студию Дмитрия они втихаря сдавали студентам, забирая деньги себе.
— Алисочка на ипотеку копит! — ничуть не смутившись, заявила Тамара Васильевна. — Вам-то какая разница, кто там живет? Квартира не пустует, коммуналка платится. У вас и так всё есть, а девочке старт нужен!
Полина задыхалась от ярости и жгучего стыда перед мужем.
— Завтра же чтобы духу этих малолеток там не было, иначе я приезжаю с полицией! — прокричала она в трубку.
На следующий день она поехала к родителям за ключами.
— Подавитесь своими квадратными метрами, скряги! — выплюнула мать, швырнув связку ключей на тумбочку.
Отец тяжело вздохнул: «Не по-людски это, дочка». Алиса стояла в дверях комнаты и показательно закатывала глаза. Полина молча забрала ключи, развернулась и ушла. Из дома, где она всегда была лишь инструментом для обеспечения комфорта младшей сестры.
Прошло пять лет. Виктора Степановича не стало. На похоронах выяснилась интересная деталь: за год до смерти родители переоформили свои доли в трешке на Алису. Своего жилья она так и не купила, продолжая жить под материнским крылом.
Через сорок дней после поминок раздался звонок.
— Поля, нам надо решить бюрократию, — сухим, деловым тоном начала мать. — Я тут подумала... перепиши свою законную часть квартиры на Алису. Чтобы потом, когда меня не станет, вы по судам не таскались. А я тебе со своей пенсии буду понемножку выплачивать компенсацию. Надо всё уладить полюбовно.
Полина посмотрела в окно. На улице светило яркое солнце, а на кухне Дима вместе с подросшим Матвеем пекли блины, перемазавшись в муке и заразительно хохоча.
— Нет, мама, никаких полюбовно, — спокойно ответила Полина. — Вы и так забрали всё, что могли. А что касается доли — можешь не переживать. Я ее еще два года назад оформила по дарственной на Матвея. Так что теперь это собственность твоего несовершеннолетнего внука. Придется вам договариваться с органами опеки. Счастливо оставаться.
Она сбросила вызов, не дожидаясь, пока на том конце провода разразится буря.
— Опять звонили? — спросил Дима, вытирая руки полотенцем и подходя к жене.
— Да. Знаешь, всё как в детстве. Только игрушки стали дороже, — с легкой грустью усмехнулась Полина. — До сих пор не пойму, за что она меня так не любит?
— Плевать, — твердо сказал муж, обнимая ее за плечи. — Зато тебя любим мы. Твоя семья здесь. А они пусть варятся в своем соку.
Полина прижалась к мужу, чувствуя запах ванили и тепло родного человека. Прошлое наконец-то отпустило ее, оставив место лишь для настоящего. И в этом настоящем всё было абсолютно правильно.
