Помню, что изучение произведений Андрея Платонова в школе наталкивалось на стену ученического непонимания: слишком сложный язык, метафоры, космология постреволюционного мира. А ведь я учился в историко-филологическом классе, так что мы проходили не только «Реку Потудань» и «В прекрасном и яростном мире», но и «Котлован», самое забористое в плане стиля его произведение. С тех пор, то есть уже после тридцати, открыл для себя Платонова-прозаика, прочитал основные его тексты, а «Котлован» даже два раза, вот теперь очередь дошла и до его пьес. Надо признать, что без прозаического обрамления тексты Платонова, написанные для сцены, выглядят как чистейший театр абсурда: герои здесь также вдохновлены идеологией, но привычного, как назвали это некоторые литературоведы, «диалога утопического и антиутопического сознания» здесь нет. Да, здесь есть смерть, трагедийность в осмыслении мироздания, но все равно комический эффект преобладает.
Речь идет прежде всего о пьесе «Шарманка», где есть место железному человеку, отрыванию голов у куриц и прочей абсурдистской дичи, разве что медведя-молотобойца из «Котлована» нет, ну и, конечно, здесь царствуют фирменные платоновские диалоги, где лозунги и идеологический сленг калечат обычную речь. В данном случае сравнение с Беккетом, у которого нет места комедийности, не работает, куда больше параллелей с Ионеско («Лысая певица», «Носорог»). Тем более удивительным кажется, почти незаметное превращение Платонова 1940-х в среднего советского писателя и драматурга с обычным, несколько суконным языком. Это видно и в пьесе «Волшебное существо», проникновенное размышление о людях на войне: написано запоминающе, но платоновского текстуального колорита здесь нет напрочь. Помню, как в свое время разочаровали его новеллы о войне («Одухотворенные люди», «Оборона Семидворья»), в которых писатель выражает свой фирменный пафос обычным языком.
Проникновенно, но захватывающе воспринимаются его одноактные пьесы «Голос отца» и «Без вести пропавший», занимающие промежуточное место между Платоновым ранним и поздним. Однако, главные его тексты для театра – это «Дураки на периферии» и «14 красных избушек», поставленные в Воронежском камерном театре уже в наше время. Вот где чистый, беспримесный абсурд, помноженный на трагизм и мировую скорбь! В «Дураках…» в частности смело поднимается тема оправданности абортов в послереволюционное время, и как обычно у Платонова в его текстах присутствуют мертвые дети. Это умирает будущее, не меньше. Герои пьес мучительно переживают тоску и уныние, вызванное тяжелым трудом и требованиями времени, однако, не забывают помянуть добрым словом Сталина. Этот контраст несовместимых вещей и составляет собственно колорит платоновской драматургии.
Читать интересно, но действия, как принято в театре абсурда, здесь почти нет, большую часть этих текстов составляют диалоги ни о чем и о самом главном, эти диссонансы на сцене производят эффект куда меньшей лиричности и романтики преобразования мира, как в том же «Чевенгуре», зато внешней речевой бессмыслицы здесь куда больше. В «14 красных избушках» появляются иностранцы в качестве героев, и что поразительно, они говорят на том же языке, изнасилованном идеологией, что и все остальные, то есть советские граждане (помню, в свое время покоробило то, что в «Епифанских шлюзах», где действие происходит во времена Петра Первого, все изъясняются все на том же платоновском языке). Это не анахронизм, ибо и ремарки в пьесах написаны также, как и диалоги. Видимо, Платонов мыслил этим языком, а не только писал на нем. Что интересно, в пьесе «Высокое напряжение», где гибнут люди на заводе во время ЧП, трагедийность не зашкаливает, а воспринимается как фон, как повседневность.
В который раз замечаю, что Платонова не прочитаешь много, быстро насыщаешься (когда-то я вообще читал по одному его произведению в год, больше не мог), оттого пьесу о Пушкине читать не стал (написана она обычно, то есть в 1940-е), как не стал читать и киносценарии, отложил на потом, однако, о том, что прочел семь пьес Платонова не только не жалею, но рад, что открыл для себя его талант сценического сатирика-абсурдиста. Конечно, автор восхищался и вместе с тем ужасался своему времени, этот сплав несоединимого, комедии и трагедии, фарса и мировой скорби и делают Платонова гением, ну и, конечно, сам его язык, от которого он почему-то в конце жизни отказался. Хотя его поздние детские рассказы проходят в начальной школе (видел у сына в хрестоматии «Еще мама»), и хоть они написаны не так как «Котлован» и «Чевенгур», то есть просто и без изысков, но я рад тому, что и маленькие дети его читают. Это здорово.