Не всегда, братцы мои, всё было так просто, как сейчас. Иной нынешний и забыть может, что ему завтра улетать в какую-нибудь Испанию или Доминикану[1]. Особенно турист. Да и прочие, если спросить их, не смогут рассказать, что в прежние годы означало, например, собеседование в ЦК.
Не скажу чтобы при первом моем выезде за кордон цековский очкарик показал себя хоть сколько-нибудь занудливым – видно было, что ему смертельно надоело повторять одно и то же. Поэтому он сунул мне в руки потрепанную брошюрку о правилах поведения за рубежом и оставил наедине для интимного процесса ознакомления.
Человеком я тогда был положительным и идейно устойчивым, о Кубе, куда предстояло поехать, тоже кое-что знал. Информации об этой стране хватало и в прессе, и на телевидении, да к тому же намного раньше выезда на эту языковую стажировку я завел полезную привычку иногда почитывать газету «Гранма».
Дни и ночи зачетно-экзаменационных сессий, титанические усилия организма в конце концов приводят любого здравомыслящего студиозуса к полезному осознанию ограниченности своих представлений о мире, наличия неких лакун, готовых открыться перед пытливым взглядом любого, кто активно и неделикатно попытается измерить глубину, ширину, весомость и объем накопленных знаний. Это, может быть, самая главная, - а иногда и единственная – польза от учебы. Поэтому к предложенному для изучения пособию я отнесся с нужным уважением.
В простой с виду коричневой брошюрке была заложена бомба.
В те давние времена русский язык был другим. Вернее, не существовало такого русского языка, в котором букв и слов было бы достаточно для передачи понятий и явлений. Красивее он был, что ли, грандиознее по структуре, требовал для выражения как минимум ещё одного смыслового уровня. Так, например, газетная фраза: «Идя навстречу XXIII (обязательно римскими!) съезду партии, коллектив ивановской свинофермы колхоза «Путь Ильича» принял повышенные социалистические обязательства увеличить опорос на одну свиноматку в среднем на 1,6%, снизить смертность поросят…» означала, что журналист – хороший человек, знает, о чем и как писать, держит руку на пульсе жизни, редактор – тоже хороший человек, знает, что и как печатать, а также то, что при этом, независимо от пишущих и печатающих, поросята в Ивановке, к сожалению, мрут как отравленные и что в будущих производственных отчетах политически подкованные ивановские начальники поросячью смертность будут разумно приуменьшать: нельзя же, чтобы частный факт ивановского снижения поголовья шел против поступательного движения всей страны вперед. Таким образом надо было понимать эту фразу. Так её и понимали, если кому-то взбредало в голову подобное прочесть, застряв, например, на маленьком вокзальчике затерянной в огромном СССР незнаменитой станции, шатаясь по её единственному залу, перечитав всю настенную пропаганду и агитацию и алча для глаз ещё какой-нибудь пищи[2].
Полученное от прочтения капээсэсовской брошюры впечатление мне уже, пожалуй, не забыть никогда – столь неожиданным и прекрасным оно было. Вначале шло – где лучше, где хуже – изложение знакомых сведений, перелопаченных, скорее всего, переводягой, собратом которого я становился в недалеком будущем. И вдруг в части, описывающей нравы и обычаи населяющих остров Свободы людей, я читаю буквально следующее: «Кубинские женщины в поведении гораздо более свободны и раскованны, чем советские. При знакомстве они зачастую первыми проявляют инициативу и не боятся в отношениях идти до конца».
Чтоб понятнее было – мы тогда были совсем другими людьми. Впрочем, к чему чохом обвинять в идиотизме прочих – таким был я. Процитированное было напечатано не буржуазными фальсификаторами и злопыхателями, которым можно и положено было вычленять темные пятна нашего соцбыта, отсекая всё чистое и прекрасное, что эти пятна окружало, - я читал труд, созданный в недрах ЦК пусть и не дотягивающей до статуса «любимой», как было положено, но всё же уважаемой мной тогда партии. И это сразу придавало вес сказанному – напечатанному и утверждаемому бывалыми и почтенными людьми.
Желанная поездка «в страну изучаемого языка» становилась ещё в тысячу раз милее, превратившись вдруг в путешествие в сказку тысячи и одной ночи. Не то чтобы я ожидал, что каждая кубинка будет вешаться мне на шею, но по справедливости, несколько особо красивых мулаток должны были проявить свою раскованность в том числе по отношению к советскому студенту. Иначе подрывалась вера в мудрость и прозорливость партии и в признанную в Советском Союзе объективной теорию вероятности. Плюс к этому, они, кажется, должны были «идти до конца». Вот это «до конца», даже недодумываемое и недопредставляемое, и было самым сладостным.
Вообще-то я случайно, но, как оказалось, совершенно правильно решил для себя, что речь должна была идти о мулатках, именно мулатках – позже я убедился в справедливости расхожего представления о их красоте, так как белые кубинки в большинстве были тощими, черные – толстыми, а мулатки были совершенно правильными мулатками, такими, какими они и обязаны были быть.
В нашей памяти, как в компьютере, все воспоминания помечены отдельным ярлыком, знаком, вспышкой. Для меня и, думаю, для всех гаванских кандидатов в полиглоты, ходивших в вечернюю школу иностранных языков им. Авраама Линкольна, то время украшено памятью о живом чуде – изящной светло-шоколадной девушке с очень красивым и неспокойным, как у Софии Лорен, словно бы устремленным вперед лицом, но главное – с огромными зелеными глазами. Вот вы видели когда-нибудь мулатку с зелеными глазами? А я видел.
Плохо оказалось не то, что видел. Плохо было то, что перестал видеть всё остальное. Нет смысла врать: её большие глаза вовсе не заслоняли для меня существующий мир. Заслонять они могли, если бы стояли перед мысленным взором постоянно. А та вспышка зеленой энергии возникала спонтанно и через мгновение пропадала. Однако рожденные видением мысли о зеленоглазой, об этом чуде чудном, сразу набирали новую силу и никуда не пропадали. Нынче я даже уверен: стоило потрясти головой, и колдовство оставило бы меня в покое – хотя бы на некоторое время. Но тогда до столь простого решения я, увы, не дотягивал: молод был, многих физических основ жизни ещё не освоил. Короче, отравили мне эти глаза всю относительно спокойную и размеренную жизнь практиканта.
Если честно – не только глаза. Анамнез отравления оказался шире. Была в красавице ещё одна приворотка, которая у поэтов зафиксирована под определением «гибкий стан». Из солидарности с этим обозначением я даже готов потратиться на стихотворную книжку, но прежде потребую от автора, чтобы при её переиздании он дополнил эпитет словом «витой», то есть «гибкий, витой стан».
Эпитеты эпитетами, но фигура девушки была той самой извивающейся, чарующе льющейся струей шоколада, которую любит показывать современная телереклама. Подозреваю, что пионеру создания шоколадной сказки однажды бросилась в глаза та же самая внешняя тождественность красоты неодушевленного и невероятно живого, что и мне. А это значит, что он тоже видел её.
Вы, наверное, подумали, что на сравнение с шоколадом меня подтолкнула обнаженная натура. Дудки. Сразу оговорюсь, Бог тогда решил: жизнь этого стервеца и так слишком сладка – нельзя же её делать приторной! Не видел я никакой обнаженной натуры. Но в своем тонком и каком-то на вид шершавом длинном и обтягивающем светло-коричневом платье она, действительно, походила на шоколадную струю.
Между тем мои дни были заполнены работой, требовавшей от меня немалых концентрации и самообладания. Что и говорить, сильнейший удар она наносила по моему самолюбию. Привыкший к тому моменту быть самостоятельным и самодостаточным мужичком, на Кубе я превратился в щенка, постигающего науку самостоятельного плавания. Сложные для новичка процессы, разнообразные тактики бурения, большой объем терминологии, напрочь зараженной англицизмами, порой приводили в отчаяние. Особенно трудно было переводить совещания, собираемые по поводу какого-либо ЧП или аномального поведения скважины. Чем больше участвующих людей, тем больше, соответственно, и высказываемых – часто противоположных – мнений. И тут уже никто не заботится, чтобы излагать свою единственно верную точку зрения в форме, доступной для понимания и интерпретации начинающим переводчиком.
«Перестань врать!» - бывало, взвивался советский советник Управления по бурению и добыче нефти, огромный и рыжий Куксов. – «Лучше пропускай то, что не понимаешь!». Чтобы не дать себя на растерзание этому зверюге и не быть до конца им съеденным, я по-собачьи, злобно огрызался, но в душе понимал и прощал его. Трудно было – да и опасно для себя – разъяснять Куксову, что молчать пришлось бы почти постоянно. И я потихоньку опять начинал привирать, пока меня вновь не застукивали.
Португальский язык, ради которого я пошел в языковую школу, стал вдруг неинтересен. Не раз и не два внимательно посматривала на меня наша преподавательница: совершенно очевидно были потеряны привычные изворотливость и реакция, выработанные в ленинградских аудиториях и делавшие нас с моим питерским однокашником ударниками в её группе. Я не мог не чувствовать себя виноватым: эта молодчина-бразилианка была классным мастером, она умела поддерживать сумасшедший ритм на занятиях в огромной группе, почти сплошь состоявшей из кубинцев далеких от филологии специальностей. С каких-то пор уроки становились всего лишь предлогом, чтобы ещё раз увидеть в школе зеленоокую красавицу.
Очень быстро я вычислил самый удобный наблюдательный пункт: на тротуаре через дорогу, откуда можно было по окончании занятий спокойно наблюдать из полумрака, как молча стоит в окружающей её всегда толпе моё шоколадное чудо. Удивительно, но лампа на входной площадке здания неизменно высвечивала её ярче остальных. Даже находясь в говорливой толпе кубинцев, она всегда молчала, и для любого ответа ей, понятно, не нужны были наши прозаические слова, достаточно было едва обозначенной полуулыбки или легкого смыкания длиннющих черных ресниц. Ещё притягательнее была её походка. Невозможно было не почувствовать: вот оно, вот идет она, пантера. Понятно, что о походке красивой и грациозной женщины все и всегда говорят именно так. Может быть, я не прав. Может быть, она шла, как пума. Но с тех пор я в своих познаниях о классе хищников (а вдруг это подкласс или группа – вот стыда-то не оберешься!) ничуть не вырос и вынужден настаивать на избитом слове «пантера». Короче, я любил стоять и смотреть, как она удаляется по тротуару.
Умные молчаливые девушки не бывают ненаблюдательными. Пантера быстро раскусила мои ухищрения и однажды, уходя домой, перешла дорогу не поодаль, как это делала обычно, а двинулась прямо на скучающего напротив русского. Штирлиц на протяжении многих серий действовал на грани провала, но так его и не испытал. Он мне не товарищ. Однако в жизни можно найти достаточно людей, скрывавших свою личину под чужой оболочкой, разоблаченных и, тем не менее, оставшихся в живых. Вот эти поймут мои тогдашние чувства.
В полуметре от меня пантера сделала изящный и неторопливый вираж. С точки зрения эстета, взгляд от меня она для гармонии и целостности образа, возможно, должна была отвести несколько раньше. Но грация диктует свои законы в эстетике, грация, как и талант, всегда правы – этим своим взглядом она всё для меня и решила. Я понял, что не имею права не действовать, что иного поведения сам себе не прощу, что иначе буду достоин от самого себя жесточайшего товарищеского порицания.
Вот вы подумали, что я сломя голову бросился вслед за ней, лихорадочно подбирая волшебную фразу для знакомства. Сейчас, разбежались… А что я вам говорил про воспитание, про высокие нравственные устои успешного строителя коммунизма, носителя передовой идеологии «Человек человеку – друг, товарищ и брат»? Такие просто так за иностранцами, - а тут и вообще крайний случай – за иностранкой – не бегали, не такова была наша закваска, чтобы беспечно косолапить за представительницей пусть и дружественного, но иностранного государства, не проверенной уполномоченными на то партийными, хозяйственными и иными, ещё более компетентными, органами. А вдруг она носительница не нашей, а самой настоящей буржуазной морали? Вдруг для неё человек человеку – волк?
Впрочем, сам я в тот момент так умно не рассуждал, я просто знал, что именно так размышляют «компетентные». А действовать, как уже объяснил, мне было просто необходимо. Что ж, тогда следовало делать это с умом, как обычно бывал вынужден действовать во все времена русский человек. Эхма, с умом… Вот это, наверное, нас и губит – результаты налицо.
Следующего занятия – было оно через день – я еле дождался. Не скажу, что мной владело одно лишь нетерпение, - не меньшим был настоящий страх: поймите, она красавица не виданного мной прежде, высочайшего порядка, а у меня из имеющегося в теле и за душой единственно ценно то, что я советский, самый передовой.
Придумал я, конечно же, передать ей записку, мол, так и так, надо обязательно встретиться и всё такое. Была – не хотелось бы говорить, но была – и легкая забота, что вот не могу остановиться, но знаю: лезу на неприятности… Не то чтобы страх, а какой-то северок проникал в душу.
Естественно, выбранный вариант априори должен был отсекать возможность того, что нас увидит вместе кто-то из общих знакомых по школе. При этом я не склонен был преуменьшать и компетентность кубинских компетентных. Известно было, насколько кубинские КЗРы[3] приучили людей шпионить друг за другом под прессингом империалистической угрозы. Мог бы я тогда по своему общежитейско-студенческому воспитанию тряхнуть в каком-нибудь баре или ресторанчике всей наличествующей нетяжелой мощной, но всем было известно: все бармены – стукачи. А потому я счел, что для нашей пары коллег-лингвистов наилучшим выходом был совместный импровизированный культпоход в кино.
- Привет! – таким должно было быть первое моё слово на той судьбоносной школьной встрече по передаче записки. Это мне нынешнему, старому хорошо понятно.
- Добрый вечер, компаньера! – вместо этого произнес тот, настоящий я, улучив мгновение, когда всегдашнее окружение богини слегка разредилось. – Наш комитет комсомола приглашает несколько человек из вашей организации Союза молодых коммунистов, в том числе и Вас, на совместное мероприятие. Передаю Вам программу встречи.
Не скажу чтобы красавица удивилась, обрадовалась или испугалась, хотя какие-то люди рядом с нами были и с любопытством глазели на нас. Она ничего не ответила и только смотрела и чуть улыбалась, не спеша развернуть записку. Ей не нужно было читать - она знала. Я чувствовал: она до буквы знала её содержание. Знала, что это приглашение встретиться завтра, субботним вечером, у кинотенатра «Пайрет», чтобы пойти на сеанс нового и шедшего в Гаване с большим успехом «Крестного отца».
Что есть красота? Кто посвящен в тайну красоты? Самых великих из людей Создатель наградил особой интуицией, позволяющей им тонко её чувствовать, передавать и даже создавать самим. Но значит ли это, что создается она на основе знания? Красота как уникальное явление (а только такой она и может быть в истинном значении) рождается интуитивным озарением мастера, ведущим его умелую руку, распахивающим новые пространства для его знающих, умных глаз.
Я думаю, что кроме божественного, не подвластного мерке, в красоте есть рациональное начало. Бьюсь об заклад, энергия, излучаемая прекрасной женщиной, может оцениваться, по меньшей мере, тепловыми и силовыми характеристиками. Не сомневаюсь, специалисты обнаружат (а может быть, уже обнаружили и используют в интересах оборонной промышленности – потому и засекретили) ряд других подходов к феномену красоты с позиций известной физики. То же явление магнетизма хотя бы, оно же лежит на поверхности.
Это я сейчас такой матёрый физик-эмпирик. А тогда… Глаза прекрасной колдуньи заставили мои уши, щеки, всё лицо наливаться краской по очереди и почти одновременно. Давление её спокойного и даже, может быть, теплого взгляда не позволяло поднять голову, чтобы ещё раз посмотреть на неё. А ведь хотелось этого, очень хотелось. И при этом, сам не знаю, как, я ухитрился рассмотреть прежде неведомую мне легкую голубую прожилку-штрих возле её левого глаза. Что странно – душа скорчилась от стыда и ужаса, а сердце ликовало! Жестокий раздрай, скажете? Так нет, в том-то и штука, раздрая во мне не было. Был жуткий восторг. Именно – восторг. В таком состоянии, рванув на груди рубаху, выскакивают в круг и идут по нему вприсядку, вьются мелким бесом, завивают в штопор пыль. В таком состоянии затыкают грудью амбразуру – вот он тебе, гадина, весь я, весь, - но ты, голубь, отпарил, ты больше по нашим стрелять не будешь!
Мог бы я сплясать перед красавицей, хоть и не умел сроду, да не сделал этого. Не из-за себя: мне, может, и нужно бы было, а ей-то от моего фольклорного экзерсиса – что за удовольствие? Пришлось быстренько свернуться и бежать, иного я придумать не мог, да и не под силу мне было, молчащему, оставаться рядом с нею.
Вы сами видите, в таком состоянии я не был способен на научный подход и правильные выводы. Единственное, чем мог бы тогда послужить науке, - это позволить подсоединить к себе разные датчики и зажимы для исследования работы внутренних органов в обстановке крайнего стресса. Однако, это прямое поползновение против неотъемлемых прав кроликов, хорошо зарекомендовавших себя долгой исследовательской деятельностью. К тому же я и сам понимаю, что кролик в такой процедуре смотрится гораздо лучше и органичнее меня: он и опутанный проводами остается милым и шустрым, а я ну никак не шустрил.
И вот, если вспомнить, именно тогда у меня появилось первое ощущение, что всё, что лучше уже не будет, что мною получено до капельки то, чего я, дерзнув, оказался достоин. Но молодыми мы такие мысли легко от себя гоним, - живем надеждой.
В субботу, после короткого рабочего дня, я стоял один в длиннющей и, как обычно бывает у кубинцев, дисциплинированной очереди, стоял и нервничал. Мало того, что что моя красавица жутко запаздывала, - очень подозрительным казался тип в белых штанах, что терся где-то неподалеку и то и дело поглядывал на меня, единственного иностранца на обозримом пространстве. Но где же всё-таки она? Для верности я несколько раз прошелся до самой кассы, оглядывая всех стоящих, повыбегал к ближайшей автобусной остановке. Её не было.
Очередь медленно двигалась вперед, и я мало-помалу начинал уставать от волнения. Обволакивающая апатия, наверное, была для меня благом. Голова работала более рационально. Что ты знаешь о ней? Кто она? Чем живет? Может быть, сейчас она тоже отстаивает длинную очередь на отоварке каких-нибудь карточек, выдаваемых семье на разные продукты. Или вынуждена дежурить в своем КЗРе. Возможно, у неё есть парень, настоящий парень, а не зачуханный лингвист. Да нет, не «возможно», а есть, обязательно есть. С её-то красотищей!
Удивительно спокойно явилась мне истина, что она не придет, что у неё и в мыслях не было приходить на встречу. «Кроме того, уж что-что, а судьбы земных богов и богинь определенно расписываются богами небесными, и ты, дружок, в этом процессе совсем ни при чем», - отчитывал я себя. – «Ладно, боги, ладно, они на небе, но ты-то на земле, и тебе на ней жить. Сотворил, приятель, сотворил ты себе кумира. Что и говорить, картина, икона, плакат красивы, но чтобы нарисовать их, художник усаживает живого человека в неудобную позу и часами заставляет его в ней высиживать. От человека конкретного в картине не больно много остается – оболочка, упаковка, форма. Если художник талантлив, он вдыхает, как в глину, в эту оболочку жизнь. Он рождает образ, новую, другую жизнь, и этот образ принадлежит ему. А только что позировавший человек встаёт и идёт по своим делам. Пуповина разорвана, - человек живёт своей жизнью, картина – своей. Они всего лишь родственники по художнику. Так кто тебе нужен – человек или икона?».
На фильм я пошёл: не зря же перед этим полгода в Союзе музыка из него была самой популярной. Хотя, понятно, столь «буржуазную» картину крутить там никак не могли. Выйдя из кинотеатра, я был способен ответить лишь на вопрос, какой фильм только что посмотрел. Вспомнил бы пару ярких моментов – и всё.
Ну что ж, двинул я в соседний парк, - а у гаванцев так называются несколько деревьев, растущих на небольшой площадке между фундаментальными скамьями из полированного мрамора или гранита – посидеть, отдохнуть от своих серьезных художественных переживаний.
Сел, закурил, и тут же, откуда ни возьмись, на скамейку присаживается тот самый тип в белых штанах, что крутился возле очереди. Садится и как-то очень быстро и некстати завязывает разговор. Успел мне сразу сообщить, что он испанец, художник, что очень любит проводить время с родственными душами… Я слушаю его вполуха. Но вот начинаются вопросы: кто, что, откуда? Отвечаю вполне умеренно, а сам уже внимательнее его разглядываю. Возрастом раза в полтора меня старше, типаж, действительно, смахивает на испанский, нос, как мы называем – крючковатый, а испанцы – орлиный. Но никакой он, сволочь, не испанец. Совсем не к месту пытается лепить в разговоре «сесео»[4]. Не буду хаять родной факультет – уж в чем – в чем, а в орфографии он сделал меня докой. Одет с претензией на принадлежность к богеме, вон и непременный нашейный шарфик на месте. Ощущение потрепанности и какой-то нехорошей изнеженности.
А приятель уже интересуется, где я проживаю. Какой он, черт возьми, липучий! Говорю правду – что в Гуанабо, в сорока километрах от города, надеюсь, что это умерит его энтузиазм.
Ничуть не бывало: пригласите в гости, там поговорим, хорошо и интересно проведем время. Я уже с ним суровее, не любезно, не так, как учили хорошего комсомольца разговаривать с иностранцами. И вдруг ясно осознаю, с кем имею дело. Этого ещё мне не хватало! Он, конечно, ничего не слышал о северодвинских дворах. А я, выросший в них, живо представил реакцию тогдашних моих друзей на происходящее сейчас со мной в этом непредставляемом далеке. Там очень многое решалось простым крюком с правой. А здесь – как развернешься? Да и хочется отлипнуть от липучки с наименьшими для него потерями.
Между тем он чуть не плачет, но не отступает от своего. Он жалок. Мне это тоже мешает: мы, пионеры, не бьем пернатых. Хуже всего, что персонаж канючит очень вежливо, голоса не повышает – кто меня поймет с моим крюком? Осознаю всё это и срочно мобилизую скудный остаток мыслительных запасов.
«Значит, нет у тебя привычки обращаться к органам правопорядка?» - говорю я себе. – А что делать в такой замысловатой ситуации? Хотя нет, к полиции я всё равно не пойду: советскому гражданину втяпаться в дела с кубинским официозом – себе дороже».
Какой-то полицейский действительно маячит неподалеку. «Слушай, приятель, я сейчас обращусь вон к тому полицейскому», - показываю я, доводя металл в голосе до нужной отметки, - «и он тебя повяжет за приставание к иностранцам».
«Зачем к полицейскому?» - ноет «художник», - «мы же культурные люди, поедем к Вам, мы хорошо проведем время…».
Я не слушаю, ухожу, боюсь, что он всё равно не отстанет. Тот нерешительно плетется за мной. Тогда я начинаю энергичное движение в сторону полицейского. Кубинец нехотя отстает, а я резко прибавляю хода – и мимо полицейского, в толпу, в толпу! Ух, пронесло. Как хорошо. Я опять один.
На занятия после этого я не ходил, португальским владею на уровне четырех месяцев школы Авраама Линкольна. Гомосексуалистов, как утверждала та же «Гранма», очень много уехало с Кубы во время великого исходя в Америку в 1980-м году.
Имени зеленоглазой я так никогда и не узнал.
[1] Рассказ написан в то время, когда наш народ успел вжиться в ощущение, что, если у тебя достаточно средств, ты можешь поехать практически в любое место земного шара без подстерегающих тебя рогаток от деления мира на «друзей» и «врагов». Прежние враги перестали быть таковыми, новых ещё не наработали (Прим. автора).
[2] И этот пассаж будет непонятен молодым: как же так получилось, что этот идиот пустился в дорогу без телефона? – Прим. автора.
[3] КЗР – Комитеты защиты Революции – кубинская общественная организация, охватывающая своей сетью всю страну и действующая начиная с уровня жилого здания, предприятия, учреждения, школы и т.д (Прим. автора).
[4] Особенность произношения звука «с» перед гласными «е» и «i», отличающая кастильский вариант языка от латиноамериканских. Такое же звучание имеет данный звук перед другими гласными, когда на письме он передан буквой z (Прим. автора).