Мама не звонила три дня. Для неё это ненормально. У неё пунктик: ежедневный утренний звонок, чтобы обсудить прогноз погоды и цену на свеклу. Когда я открыла дверь её квартиры, в нос ударил запах пыли и дорогого табака, который мама ненавидела всю свою сознательную жизнь.
Я прошла в коридор. Обувь стояла аккуратно, как всегда. Но в воздухе висела какая-то тяжесть, будто комнату плотно забили ватой.
— Мам? — позвала я, ставя сумку на тумбу.
Тишина.
Я зашла в спальню. Кровать заправлена идеально. На подушке — ни одной складки. Я подошла к шкафу, чтобы взять плед. Потянула за ручку, дверца скрипнула — мама всегда обещала смазать петли, но так и не дошли руки.
Внутри, на полке, где всегда лежало постельное белье, лежала пачка денег. Перетянута банковской резинкой. Рядом — паспорт на мужское имя. Совершенно незнакомое имя. И записка. Почерк мамин, но буквы какие-то дерганые, будто она писала на ходу.
«Если придешь, не ищи меня. Ключи оставь под ковриком».
Я стояла и смотрела на эти купюры. Сердце колотилось где-то в горле. Что за мужик? Какой паспорт? Мы с ней виделись на выходных, она пекла пирог с яблоками и жаловалась, что у соседа сверху вечно течет кран. Никаких чужих людей, никаких тайн.
Я вытащила телефон, чтобы позвонить ей, но экран был черным. Заряжала же утром. Отлично.
В дверь позвонили. Коротко, один раз. Я вздрогнула. Посмотрела в глазок — на площадке никого. Только сосед, дядя Ваня, гремит ключами у своей двери.
Я вернулась к шкафу. Открыла паспорт. На фото — мужчина лет сорока, с усталыми глазами и шрамом над левой бровью. Где-то я его видела. Вспышка в памяти: кафе, месяц назад, он сидел за соседним столиком и смотрел на маму так, будто она была единственным человеком на планете. Я тогда еще подумала: какой странный тип, смотрит как фанат.
Телефон пиликнул — ожил. Одно сообщение с неизвестного номера: «Деньги не трогай. Это не подарок, это плата за то, что ты не узнаешь правду».
У меня похолодело внутри. Какую правду? Что вообще происходит?
Я схватила сумку и выбежала в подъезд. Дядя Ваня всё еще возился с замком.
—Дядь Вань,, я почти прошептала,, вы сегодня не видели, кто к маме заходил?
Он медленно повернул голову. Его глаза были какими-то мутными.
— Никто не заходил, Оль. Она сама вышла час назад. С чемоданом. Села в черную машину и уехала. Даже не попрощалась.
Я смотрела на него и не могла дышать. Мама никогда не уезжает без предупреждения. Даже в магазин она пишет смс.
Вернувшись в квартиру, я снова подошла к шкафу. Паспорта не было. Пачка денег осталась лежать на месте. Я схватила её, развернула, внутри была только нарезанная газетная бумага, а сверху, одна купюра.
На обороте было написано одно слово: «Беги».
Я больше не стала ждать. Заблокировала дверь, выбежала на улицу. Машина стояла у подъезда — черная, как в фильмах. Дверь открылась, мужчина со шрамом на бровях кивнул мне.
— Садись, — сказал он. — У нас мало времени. Твоя мать не та, за кого себя выдает, и это единственный шанс понять, кто же она такая на самом деле.
Я села. В голове пульсировало: «Кто она?». Мы прожили тридцать лет в одной квартире, я знала её каждую родинку, каждую историю из детства. Или мне только казалось?
Машина тронулась. Я смотрела в окно на наш двор, на окна квартиры, где еще утром пахло яблочным пирогом. Сейчас это место казалось декорацией к чужой, страшной пьесе.
— Почему именно сейчас? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он не ответил. Только достал из бардачка точно такой же конверт, какой был в мамином шкафу.
— Она не ушла, Оль. Её забрали. И теперь ты — единственная, кто может её вытащить.
Я посмотрела на него. В его глазах не было злости. Только глухая, бесконечная усталость. И я поняла: сейчас, в эту минуту, я перестала быть просто дочерью обычной женщины. Я стала частью чего-то, что даже не могу назвать.
Мы выехали на трассу. Город оставался позади, а вместе с ним — вся та жизнь, которую я считала своей. И только одно крутилось в голове: мама, зачем ты заставила меня в это влезть?
