Чайник свистел уже третью минуту, перекрывая звук моих рыданий в подушку. На кухне — запах пригоревшей каши. Снова. Мама стала забывать выключать плиту. Раньше она замечала малейшее изменение запаха в квартире, даже если была в другой комнате.
Я вытерла лицо рукавом домашней кофты и пошла на кухню. Мама сидела у окна. На столе — старая жестяная банка из-под печенья. Та самая, где обычно хранились пуговицы, иголки и сломанные заколки. Но сегодня из неё торчали пачки денег. Пятитысячные. Перетянутые банковской резинкой.
— Ты что, банк ограбила? — мой голос прозвучал суше, чем я планировала.
Мама даже не вздрогнула. Повернула голову медленно, будто каждый позвонок в шее был ржавым. Взгляд — стеклянный. Она смотрела сквозь меня, куда-то в сторону помойных баков во дворе.
— Это тебе, — сказала она. Голос тихий, но в нём звенела сталь. — Забирай и уходи.
Я замерла. В прихожей, в сумке, у меня лежало заявление об увольнении с работы и билет на поезд до Хабаровска. Я собиралась уехать через неделю, не сказав ей ни слова. Просто оставить записку. Потому что каждый наш разговор заканчивался скандалом из-за того, что я «не так сижу», «не так дышу» и «не так живу».
— В смысле? — переспросила я, подходя к столу. — Мам, ты о чём?
Она подвинула банку ближе. Пальцы у неё дрожали, но она крепко вцепилась в край стола.
— Ты думаешь, я не видела твои чемоданы под кроватью? — она усмехнулась. — Я не слепая. И не идиотка. Ты хочешь сбежать. А у тебя даже на нормальную квартиру денег нет.
— Я не сбегаю, я…
— Заткнись, — перебила она. — Я год собирала. Не покупала себе лекарства, ела пустую крупу. Твой отец думал, что я ремонт затеяла, мебель новую хотела взять. Смешно, правда? Какая мебель, когда жизнь мимо проходит.
Она ткнула узловатым пальцем в пачки денег.
— Здесь ровно на год нормальной жизни. Снимай квартиру, ешь нормальную еду. Только не возвращайся. Никогда.
У меня внутри всё похолодело. Этот жест — это не любовь. Это было что-то другое. Выкуп. Она выкупала свою свободу от меня, или мою от неё? Я смотрела на эти деньги, которые пахли залежалой пылью, и не могла сдвинуться с места.
— Зачем? — прошептала я.
— Потому что я больше не могу смотреть, как ты здесь гаснешь, — она посмотрела мне прямо в глаза. И я увидела там такую усталость, которую не скроешь никакими косметическими средствами. — Ты меня ненавидишь. Я знаю. Каждое твоё утро начинается с того, как ты злишься, что я ещё жива и требую внимания.
Меня бросило в жар. Откуда она знала? Я ведь никогда не произносила это вслух. Я была вежливой дочерью. Подавала таблетки, готовила обеды. Я мастерски играла роль, но, видимо, она видела мою игру насквозь.
— Мам, это не так…
— Давай без вранья, — она отвернулась обратно к окну. — Ты уедешь завтра. Утром. Билет у тебя на четверг, я видела квитанцию на почте.
Я побледнела. Она рылась в моих вещах?
— Ты залезла в мою почту? — я почувствовала, как внутри закипает ярость. — Ты имеешь право на личное пространство!
—Личное пространство, это роскошь, которую мы с тобой не могли позволить себе последние пять лет,, отрезала она. — Всё. Разговор окончен. Складывай деньги и иди в комнату. Завтра утром я хочу видеть пустую квартиру.
Я взяла банку. Она была тяжелой, неприятно холодила ладони. Прошла в свою комнату, закрыла дверь на щеколду. Дрожащими руками высыпала содержимое на кровать. Денег было много. Слишком много для того, что она могла накопить с пенсии.
Я начала считать. И на дне банки, под пачкой купюр, нашла сложенный вчетверо тетрадный лист.
«Леночка. Если ты читаешь это, значит, план сработал. Я продала ту брошь, которую мне подарил отец перед самой отправкой на фронт. И комнату в коммуналке, что осталась от тётки, тоже продала. Ты никогда не спрашивала, откуда они, а я не говорила. Прости, что я такая сложная. Но это единственный способ заставить тебя стать взрослой. Уезжай. И не оборачивайся. У меня всё будет хорошо».
Я сидела на полу, зажав этот листок в кулаке. Слышала, как мама на кухне включила радио. Играло что-то старое, из нашего детства. Она не плакала. Она просто жила. И я поняла: это не предательство. Это был её способ отпустить меня, когда сама она уже не могла уйти.
Я открыла шкаф и достала чемодан. Впервые за годы я не чувствовала вины. Только липкий, холодный страх перед тем, что ждёт меня завтра, когда закроется дверь. Но в глубине этого страха теплилось что-то похожее на надежду.
