Я пишу эти строки не для того, чтобы меня прославили или напечатали в журнале. Я пишу их, потому что должен предупредить. И потому, что если не запишу это сейчас, мой разум окончательно растворится в том холодном, липком ужасе, который следует за мной по пятам от самой Священной долины.
Меня зовут Даниэль Вега. Я этнограф и документалист. До недавнего времени я был убежденным скептиком, для которого мифы являлись лишь объектом изучения, набором интересных, но необъяснимых с научной точки зрения суеверий. Моим проектом было запечатлеть угасающие традиции кечуа в высокогорных районах Перу. Я и предположить не мог, что найду не традицию, а кошмар, который до сих пор стоит у меня перед глазами, стоит только луне набрать полную силу.
Мой рассказ — о деревне Утунколла. Вы не найдете её на картах. Её нет в отчетах археологических миссий. Её существование отрицают местные власти в Куско и даже старейшины в ближайших поселках, которые смотрят сквозь тебя, если произнести это название. Утунколлу нельзя посетить. Её можно только увидеть. В полнолуние. И горе тому, кто попытается в неё войти.
***
История началась за много недель до того, как я сам ступил на этот путь. В Куско, в прокуренном баре неподалеку от площади Оружейной, я встретил своего старого приятеля, археолога Маркоса.
Я знал Маркоса как жизнерадостного циника, который любил посмеяться над «охотниками за привидениями» и всегда требовал неоспоримых доказательств. В ту ночь передо мной сидел совершенно другой человек. Он осунулся, под глазами залегли синие тени, а руки, державшие кружку с пивом, мелко дрожали.
— Ты выглядишь так, будто встретил Пачамаму лично, — попытался пошутить я, усаживаясь напротив.
Он даже не улыбнулся.
— Даниэль, ты веришь, что места могут быть... больными? — спросил он, не поднимая глаз. — Не просто опасными или труднодоступными. А именно больными. Зараженными.
Я пожал плечами, ожидая продолжения. И тогда он рассказал мне о своей последней экспедиции.
Маркос исследовал малоизученные участки тропы инков к северо-западу от Мачу-Пикчу. Его интересовали небольшие поселения-сателлиты, разбросанные по джунглям. В одной из деревушек, затерянной во влажных лесах, старуха-кечуанка, узнав, что он ищет древние камни, схватила его за руку с неожиданной для её возраста силой.
«Ты ищешь камни мертвых? — прошипела она. — Ступай дальше на север, где река целует гору. Но не ходи в полнолуние. Ты увидишь Утунколлу. Ты увидишь город под туманом. И если услышишь пение — беги, не оглядываясь. Те, кто поют, уже не люди».
Маркос, разумеется, не поверил. Он записал координаты, сверил их со старыми картами и обнаружил, что в том районе действительно есть странная аномалия. Не руины, а именно пустота. Местные гиды отказывались вести его туда, придумывая тысячи отговорок: тропы размыло, змеиное гнездо, злые духи. Он отправился один.
— Я нашел это место, Даниэль, — его голос сорвался на шепот. — Я нашел гору. Но деревни не было. Только сплошная стена белого, плотного, как вата, тумана, стоящая между двумя скальными пиками. Я ждал три дня. Туман не рассеивался ни на минуту. Он стоял, будто живой. Он пульсировал.
На четвертую ночь должно было быть полнолуние. Маркос разбил лагерь у подножия этой туманной стены. Он рассказал, что около полуночи луна взошла настолько яркая, что освещала всё вокруг серебряным светом. И тогда туман начал редеть. Не рассеиваться, а именно таять, открывая взору очертания каменных построек, террас, крутых лестниц, поднимающихся к вершине. Это была деревня. Идеально сохранившаяся, будто её покинули только вчера.
— Я побежал к ней, — признался Маркос. — Я был так взволнован, что не думал ни о чём. Но чем ближе я подбегал, тем сильнее меня охватывал холод. Не физический. Внутренний. А потом я услышал музыку. Старинную, инкскую мелодию на кене. И голоса. Они пели.
Он остановился в паре метров от первой стены. Деревня была так близко, что он мог разглядеть резьбу на камнях. Но войти не мог. Его ноги словно вросли в землю, а перед глазами всё поплыло. Он стоял и смотрел, как внутри домов, в проемах дверей, двигаются тени. Они двигались плавно, ритмично, в такт той древней, тоскливой мелодии. Он простоял так, по его словам, несколько минут, а когда очнулся, уже светало, и он лежал на краю пропасти, в сотне метров от своего лагеря.
— Больше я никогда туда не вернусь, — закончил он свой рассказ, допивая пиво. — И тебе не советую.
Я, конечно, не поверил ни единому слову. Списал всё на кислородное голодание, переутомление, местный самогон. Но история засела в голове, как заноза. Утунколла. Город в тумане, видимый только в полнолуние.
Чем больше я размышлял, тем сильнее меня тянуло проверить всё самому. Профессиональный интерес? Жажда сенсации? Глупость? Сейчас я понимаю — это было приглашение. История Маркоса была не предупреждением, а наживкой. И я её проглотил.
Я дождался когда должно было наступить полнолуние, собрал снаряжение: спутниковый навигатор, палатку, запас еды на неделю, камеру, диктофон и, конечно, фонари. Я не сказал Маркосу, куда направляюсь. Просто сел в автобус до Ольянтайтамбо, а оттуда, наняв самого равнодушного и молчаливого носильщика, какого только смог найти, двинулся вглубь Анд.
Дорога заняла два дня. Чем выше мы забирались, тем более дикими и безмолвными становились пейзажи. Растительность изменилась: сочные зеленые склоны сменились серыми, выветренными скалами, поросшими жестким кустарником и кактусами. Носильщик, которого звали просто Уаман — Ястреб, — оказался человеком немногословным, но когда мы вышли на широкую седловину между двумя пиками, откуда открывался вид на глубокую долину, он остановился и указал рукой вперед.
— Там, — сказал он на ломаном испанском. — Туман. Всегда туман. Никогда не уходит.
Я посмотрел в бинокль. Внизу, в долине, действительно клубилась странная, неестественно белая масса, зажатая скалами. Она напоминала озеро, заполненное не водой, а светящимся молоком. Даже ветер, который трепал мою куртку на седловине, казалось, обходил это место стороной.
— Пойдем ближе, — сказал я.
Уаман покачал головой.
— Нет, сеньор. Дальше я не пойду. Я подожду тебя здесь три дня. Если не вернешься, я уйду. Так будет честно.
Я не стал спорить. В его глазах стоял такой неподдельный, животный страх, что уговаривать было бесполезно. Я взвалил рюкзак на плечи и начал спуск в долину.
Спуск оказался обманчиво легким. Трава здесь была высокой и сочной, но уже через сто метров я заметил, что она начинает редеть, уступая место голой, потрескавшейся земле. Воздух становился тяжелее, его будто не хватало. И с каждым шагом делалось холоднее, хотя солнце светило ярко.
К вечеру я добрался до границы тумана. Это было невероятное зрелище. Представьте себе идеально ровную, вертикальную стену белого цвета, уходящую вверх на сотни метров, до самых вершин скал. От неё веяло сыростью и чем-то ещё, что я сначала не мог идентифицировать, а потом понял — это был запах старого камня и пыльцы, приторный, дурманящий аромат, от которого слегка кружилась голова.
Я разбил лагерь метрах в пятидесяти от этой стены. Луна ещё не взошла, и вокруг царила абсолютная, вакуумная тишина. Ни сверчков, ни ветра, ни далекого лая собак. Только звон в ушах. Я включил диктофон, чтобы фиксировать наблюдения, но запись ловила лишь тишину.
Первую ночь я почти не спал. Сидел у палатки, вглядывался в туман и ждал. Но ничего не произошло. Туман стоял неподвижной стеной. На рассвете он даже не поредел, а лишь слегка изменил цвет с молочно-белого на жемчужно-серый.
День тянулся бесконечно. Я исследовал окрестности, но не нашел ничего, кроме нескольких грубо обработанных камней, наполовину ушедших в землю. Они были старыми, очень старыми, но не составляли никакой конструкции. Словно кто-то вывернул фундамент наружу.
Вторую ночь повторилось то же самое. Тишина, туман и гнетущее чувство, что за мной наблюдают. Не из-за спины, а именно из этой белой стены. Я начал сомневаться в адекватности Маркоса, но решил дождаться третьей ночи — полнолуния.
На третий день я проснулся с тяжелой головой и металлическим привкусом во рту. Солнце светило, но его свет казался каким-то плоским, ненастоящим. Туман никуда не делся, и я заметил странную деталь: он больше не стоял стеной. Он начал медленно, почти незаметно вращаться вокруг своей оси, как гигантский водоворот. Я достал камеру, чтобы снять это, и тут впервые за три дня случилось то, чего я ждал.
Туман дрогнул.
По его гладкой поверхности пошли рябь и волны. Внутри белой массы начали зарождаться тени, они двигались, переплетались, и я с ужасом понял, что они мне кого-то напоминают. Людей. Силуэты людей, идущих по невидимым улочкам.
Адреналин ударил в кровь, смывая усталость. Я схватил фонарь, включил камеру на запись и медленно, шаг за шагом, приблизился к самой кромке тумана. До него можно было дотронуться рукой. Он был холодным и влажным на ощупь, но не рассеивался от прикосновения, а обтекал пальцы, как густой сироп.
Солнце село. Наступила ночь. И взошла луна.
Я никогда не видел такой луны. Она была огромной, не желтой и не серебряной, а белой, выбеленной, как старый череп. Её свет заливал долину, и в этом свете туман начал таять на глазах. Но это было не таяние. Это было проявление.
Туман истончался, и сквозь его пелену проступали очертания. Сначала крыши, сложенные из серого камня, идеально ровные. Потом стены с трапециевидными нишами. Потом лестницы, уходящие вверх, вырубленные прямо в скале. Деревня Утунколла предстала передо мной во всем своем жутком великолепии.
Она не была руинами. Это был действующий, живой город. В окнах горел теплый, оранжевый свет. На центральной площади, которую я мог разглядеть с того места, где стоял, горел костер. И тут я услышал это. Музыку.
Звук флейты кены разрезал ночную тишину — высокий, чистый и невыразимо печальный. К нему присоединились барабаны, а затем голоса. Хор. Они пели на языке, которого я не знал, но каждая нота отзывалась холодом в позвоночнике. Это была не просто мелодия. Это была мольба. Или проклятие.
Я должен был бежать. Кричал ли мне внутренний голос? Да. Но мои ноги, как и у Маркоса, отказались слушаться. Мной овладело гипнотическое оцепенение. Я сделал шаг вперед, к деревне. Потом ещё один.
Туман расступился передо мной, открывая узкую тропу, выложенную гладким булыжником. Я ступил на неё. Воздух внутри был другим — он пах дымом, жареным маисом и ещё чем-то сладковато-гнилостным, как от перезревших цветов в душной комнате.
Я приближался к центральной площади. Фигуры у костра становились всё отчетливее. Они были одеты в старинные одежды: пончо грубой вязки, длинные платья, головные уборы с перьями. Они двигались в хороводе, плавно и ритмично. Их лица скрывали тени.
Я остановился за каменным выступом у высокой стены. Отсюда я мог видеть их лучше. Хоровод кружился, и на долю секунды одна из танцующих женщин повернулась в мою сторону, и свет костра упал на её лицо.
У неё не было лица.
Там, где должны быть глаза, нос, губы, была лишь гладкая, серая, как камень, поверхность. Но она улыбалась. Я понял это по тому, как двигалась её голова, как поворачивались плечи. И в этот момент вся процессия замерла.
Музыка оборвалась. Наступила тишина, более страшная, чем та, что была снаружи. Хоровод стоял неподвижно, но все головы — и те, у кого были лица, и те, у кого их не было, — медленно повернулись и уставились прямо на то место, где я прятался.
Сорок, пятьдесят, сто пустых глазниц смотрели на меня из темноты, и свет костра отражался в них, как в черном стекле.
Я закричал. Не от боли, а от первобытного, животного ужаса, который разорвал горло. Крик вырвался наружу, и в тот же миг всё вокруг взорвалось движением. Фигуры бросились ко мне. Они не бежали — они скользили над землей, не касаясь камней, и их безликие головы тянулись ко мне, к свету моей жизни.
Я развернулся и побежал. Я несся вниз по лестнице, спотыкаясь, раздирая руки о камни. Туман снова сгущался, сжимаясь вокруг меня, как удав. Сзади раздавался вой — нечеловеческий, многоголосый, в котором смешались флейты, ветер и предсмертные хрипы.
Я не помню, как вырвался. Очнулся я уже на склоне, далеко за границей тумана, в колючих кустах, исцарапанный в кровь. Рюкзака не было. Камера исчезла. В руке я сжимал только диктофон. Начинало светать. Луна уходила за горизонт.
Я выполз на седловину, где меня ждал Уаман. Увидев меня, он перекрестился и быстро засобирался вниз, не задавая вопросов. Он знал. Ему не нужно было рассказывать.
Всю дорогу обратно я молчал. В Куско я первым делом проверил диктофон. Я боялся того, что мог услышать, но понимал, что обязан это сделать.
Я включил запись. Сначала шла тишина первых двух ночей. Потом, на третью ночь, запись зафиксировала тот самый момент, когда я стоял на краю тумана.
Я услышал свой собственный голос, но он звучал странно, будто в трансе: «Они поют… они зовут…»
Потом раздался звук моих шагов по камням. Затем музыка, хор. А потом — тишина, предшествующая их нападению. В этой тишине диктофон записал нечто, от чего у меня волосы зашевелились на затылке.
Шёпот.
Он звучал прямо у самого микрофона, очень тихо, но отчетливо.
«Ты видел нас, Даниэль. Ты пришёл на зов. Теперь ты оставил здесь свой страх. И мы придём за ним. Жди нас. Мы найдём тебя. В полнолуние. Мы покажем тебе дорогу домой. Навсегда».
Это было сказано моим собственным голосом. Искаженным, ледяным, но моим.
***
Сейчас за окном моей квартиры в Лиме сгущаются сумерки. Город шумит, сигналят машины, где-то играет музыка. Всё это кажется таким далеким, нереальным.
Сегодня ночью будет полнолуние. Я заклеил все окна черной бумагой. Я не сплю уже третьи сутки, потому что стоит мне закрыть глаза, как я слышу ту мелодию. Флейты, барабаны, пение.
Вчера вечером, когда я чистил зубы, в зеркале в ванной мне показалось, что моё отражение не повторяет мои движения. Оно стояло неподвижно и смотрело на меня. У него было моё лицо, мои глаза. Но улыбка была не моя.
Сегодня днем я звонил Маркосу. Телефон был отключен. Я поехал к нему домой. Соседи сказали, что он уехал пару недель назад. Сказал, что в горы, заканчивать исследование. Он ведь клялся, что никогда не вернется.
Я знаю, что он там. Он нашел дорогу домой. В Утунколле, в городе под туманом, где в полнолуние оживают те, кто забыл, как умирать.
За окном поднимается луна. Даже сквозь плотную черную бумагу я вижу этот проклятый серебряный свет. А в тишине квартиры я начинаю слышать то, чего не слышал раньше. Шаги. На лестнице. Медленные, тяжелые, влажные шаги.
Они идут за мной. Чтобы показать мне дорогу.
И самое страшное — я больше не хочу сопротивляться. Туман уже здесь, он заползает под дверь. Белый, густой, пахнущий камнем и пыльцой. Он зовет меня домой. В Утунколлу.
Не ищите эту деревню. Если вы увидите её в полнолуние — не подходите. И ради всего святого, если услышите пение, бегите. Бегите, не оглядываясь. Потому что те, кто поют, уже не люди.
И они всегда рады новым гостям.