Глава 1. Чужая сторона
В свои двадцать пять Ганна Корсак знала о жизни две нехитрых истины: бьет — значит, любит, и если вышла замуж — терпи. Так учила мать, провожая ее из родной деревни Рудаки в Россию, к жениху. Времена были лихие, девяностые гремели поездами с челноками и пустыми прилавками, а тут — парень из хорошей семьи, непьющий, при деньгах.
— В жизни всякое бывает...Терпи, Ганна. Помни , что назад дороги нет. Опозоришь род — век не прощу, — сказал отец, суровый полешук, и захлопнул дверцу машины.
Но Сергей быстро показал свое истинное лицо. Как только Ганна переступила порог его дома в чужом городе, муж враз переменился . Вежливый для людей , а дома- зверь . Мужнина ласка кончилась. Начались карты, пьянки, а потом и чужие бабы. Он приводил их в дом и, смеясь, вышвыривал Ганну на мороз в домашнем халате.
— Иди, проветрись, деревенщина! — орал он, а его новая «пассия» хихикала из-за его плеча.
Ганна стояла в сугробе, обхватив себя руками, и смотрела на звезды. Они здесь, в России, были чужие, колючие. Она вспоминала свои Рудаки, тихую речку Лань, запах сена и бабкин голос: «Дочка, никогда не давай себя в обиду. Белоруска ты — крепкая, как камень». Но камень тот крошился от тоски и холода.
Сил хватило только на побег. Без денег, без вещей, она села в первый попавшийся поезд, лишь бы подальше. Но не домой — домой было нельзя. Осела в областном городе, устроилась на завод. И там, в цеху, где висела серая пыль, она увидела его — Андрея. Тихий, интеллигентный, в очках, он подал ей упавший ключ и улыбнулся. Сердце Ганны, обожженное предательством, оттаяло.
— Ты как солнышко среди этого железа, — сказал он как-то. И она поверила. Снова.
Глава 2. Дорога к себе
Андрей оказался не игроком — хуже. Он оказался красивой пустотой. Пил по-черному, а когда Ганна пыталась его остановить, зверел. Все повторилось с пугающей точностью: унижения, скандалы, а однажды утром она застала его на кухне с соседкой. Ганна просто собрала узелок и ушла. Слез уже не было. Была только глухая, вязкая пустота.
«Наверное, на мне проклятие, — думала она, глотая пыль проселочной дороги. — Наверное, я и правда не заслуживаю простого женского счастья».
Автобус вез ее в никуда. Она купила билет до конечной — и ехала, пока в окнах не замелькали знакомые очертания: хаты под соломой, аисты на столбах, синие льны. Ноги сами несли ее в Рудаки. Но вот тут она испугалась. Нельзя ей к родительскому дому — она не могла переступить тот порог, не могла увидеть в глазах отца тот самый приговор: «опозорила».
По лесной дороге ей повстречалась Антонина, дальняя родственница.
— Ганна? Ты ли это? — ахнула та, останавливаясь. — Люди, глядите! А мы думали, ты в России пропала. Мать твоя глаза выплакала...
— Не надо им говорить, что вы меня видели, теточка, — взмолилась Ганна. — Не могу я к ним. Не имею права.
Долго они говорили тогда, на лесной дороге. Антонина и ахала, и крестилась, и слезы утирала.
— Глупая ты, Ганна, — сказала она под конец. — Родители — они для того и есть, чтобы прощать. Но если не готова — иди в Забозье. Там хата бабки Марфы пустует. Поживи, а там видно будет.
И вот Ганна свернула к дальнему хутору. Ноги сбиты, но идти надо. Вдали виднелось Забозье. Она пошла на край деревни, к заброшенной хате, заросшей бурьяном. Это была ее единственная надежда.
Все лето Ганна поднимала хату. Сама перекрыла крышу, побелила стены, вскопала огород. Соседи сначала косились, потом начали помогать: кто доску принесет, кто рассады даст. А она работала от темна до темна, и в этой работе, в мозолях на руках, потихоньку таяла боль.
Глава 3. Нечаянная встреча
Той же осенью в их краях объявился Микола. Местные сразу зашептались: вернулся, блудный сын. Он уезжал в Минск лет двадцать назад, гремел на всю округу — красивый, статный, гармонист. Женился на городской, да не вышло. А теперь, говорят, вернулся мать хоронить, да и остался — в отцовском доме, один, с больным сердцем после инфаркта.
Ганна его сторонилась. Наслушалась уже про красивых. Но как-то шла с полными ведрами от колодца, поскользнулась на обледенелой тропинке и упала, рассыпав ведра. Микола подбежал, подал руку.
— Цела? — спросил он, и в голосе была такая искренняя тревога, что Ганна растерялась.
— Цела, — буркнула она, пряча глаза.
— Дай я помогу. Тяжелая вода, — сказал Микола, поднимая ведра.
— Не надо, я сама, — попыталась возразить Ганна.
— Вижу, как ты сама. Чуть не упала. Не бойся, я не кусаюсь. Я Микола, из Пильщика ( рядом жили), — улыбнулся он, и от этой улыбки у Ганны почему-то отлегло от сердца.
А он поднял ведра, набрал воды и понес до самой ее хаты. Молча. И в этом молчании было больше уважения, чем во всех красивых словах Андрея и Сергея.
Так и повелось. То дров подбросит, то забор подправит. Ганна сначала отмахивалась, злилась на себя за то, что сердце начинает биться быстрее. «Не верь, не верь», — шептала она. Но однажды вечером, в сильную метель, у нее прорвало трубу в доме. Микола прибежал через весь снегопад, замотанный в тулуп, и до ночи возился с ключами, чинил.
— Ты чего, Ганна, как та волчица? — спросил он, когда сел пить чай. — Все одна да одна. Давай я тебе буду просто помогать. Без всякого. Просто по-соседски.
И она поверила. Впервые за много лет — просто человеческому теплу.
Глава 4. Горькая осень
Они поженились через год. Тихо, без гостей, просто расписались в сельсовете и посадили две яблоньки у хаты. Микола оказался тем самым берегом, о котором она мечтала. Он не пил (после инфаркта и капли в рот не брал), был заботливым и нежным. Они держали хозяйство, по утрам Микола играл на гармони, а Ганна подпевала. Казалось, счастье наконец-то нашло ее в белорусской глубинке.
Но судьба готовила новый удар.
На третьем году их тихой жизни Ганна почувствовала сильную слабость. В районной больнице, после обследования, врач развел руками: «Ганна Ивановна, вам нужно в Минск. Подозрение на онкологию».
Диагноз подтвердился. Рак. Ганна, привыкшая все терпеть одна, собрала вещи, чтобы ехать в больницу и не обременять Миколу.
— Я там сама, ты тут хозяйство смотри, — сказала она ему, пряча глаза.
Микола посмотрел на нее долгим взглядом, потом взял ее котомку, вытряхнул из нее вещи обратно в шкаф, а вместо них кинул свою бритву и сменное белье.
— Ты что, дура? — спросил он тихо. — Куда ты поедешь одна? Я с тобой. И точка.
— Микола, у тебя сердце... — начала Ганна.
— А у тебя — душа моя. Молчи. Собралась и поехали.
Глава 5. Чудо
Полгода они жили в Минске, то в больнице, то в съемной комнатушке. Микола ночевал на стуле рядом с ее койкой, мыл полы в палате, бегал за лекарствами, варил ей бульоны в пластиковых контейнерах на общей кухне. Врачи смотрели на него с уважением: таких мужей редко видят.
Ганна таяла на глазах от химии, но держалась. Ради него. Ради того, чтобы видеть его глаза, полные тревоги и любви.
Однажды ночью ей стало совсем плохо. Микола, не помня себя, побежал за медсестрой, а когда вернулся, Ганна, бледная, как полотно, прошептала:
— Ты иди. Я тебя замучила. Грех на душу взяла. Нашел себе калеку.
Микола сел на край кровати, взял ее тонкую, иссохшую руку и поднес к губам.
— Слушай меня, Ганна. Я тебя не ради здоровья брал. Я тебя для души взял. Ты мне — как воздух. А без воздуха, сама знаешь, не живут. Так что ты меня гонишь? Вместе пришли — вместе и пойдем. Или оба домой, или никуда. Поняла?
Ганна заплакала. Впервые за многие годы — слезами благодарности, а не боли.
И случилось чудо. То ли лекарства помогли, то ли минские светила, то ли та невероятная сила любви, которой Микола окружил ее, словно стеной. Ганна пошла на поправку.
Глава 6. Родной порог
Когда Микола с Ганной вернулись из Минска, в Забозье уже вовсю хозяйничала весна, но до родителей Ганна так и не доехала — все откладывала, боялась. Однако слухи по деревне разошлись быстро. Антонина, та самая родственница, не утерпела и по секрету рассказала Ганниной матери, Марии, что дочь ее не в России сгинула, а все это время была рядом, в Забозье, да еще и больна тяжело.
Мария в тот же день, бросив все дела, побежала через лес напрямик. Влетела в хату, где Ганна, еще слабая после болезни, грелась на печи.
— Ганна! Доченька моя! — заголосила мать, упав перед ней на колени. — Живая! А мне сестра в прошлом году говорила, что видела тебя, да я не поверила, думала, почудилось. Чего ж ты молчала? Чего пряталась?
Ганна смотрела на мать и не узнавала — суровая женщина, которая когда-то толкнула ее в тот злополучный брак, сейчас плакала навзрыд, трясущимися руками гладила ее по лицу.
— Мама, я не могла... Я же вас опозорила. Отец сказал, что если вернусь — проклянет, — прошептала Ганна.
— Да ты что, дитятко! — Мария прижала ее к груди. — Да разве ж родители проклинают? Это ж он с дуру, от бессилия. Он же сам себя съел всю зиму, когда про болезнь твою услышал. Не спит ночами, все в окно глядит, не идешь ли.
Вскоре прибежали и брат с сестрой. Петр, старший брат, кряжистый, как дуб, обнял ее так, что кости хрустнули.
— Вернулась, волчица! — прогудел он. — А мы думали, пропала. Теперь смотри у меня, если что надо — говори сразу. А то прятаться она вздумала!
Сестра Ольга, младшая, все всхлипывала и крутилась вокруг, то чай ставила, то пирожки доставала, то на Миколу смотрела с любопытством и благодарностью.
— Это ж надо, — шептала она матери, — такой человек с ней. И болезни не испугался.
Вечером пришел и отец, Иван. Остановился в дверях, долго смотрел на Ганну, осунувшуюся, с платком на голове, потом перевел взгляд на Миколу, который стоял рядом, положив руку ей на плечо.
— Ну, здравствуй, дочка, — сказал он хрипло. — А ты, значит, Микола... Сосед. Спасибо тебе. Спасибо, что сберег.
— Я не спасал, я рядом был, — просто ответил Микола. — Она сама сильная.
Иван подошел, протянул Ганне узелок.
— Мать тут передала... гостинцев. И ты... ты это... не думай плохо. Домой приходи, когда силы будут. Место твое там всегда есть.
Ганна разрыдалась, уткнувшись отцу в грудь, а он, суровый полешук, гладил ее по голове своей большой шершавой ладонью и сглатывал комок в горле.
Глава 7. Старая любовь
Жизнь потихоньку налаживалась. Ганна крепла, с родителями отношения стали теплыми, почти такими, как в детстве. Но в последнее время Ганна стала замечать за Миколой что-то странное. То он уходил в Рудаки под вечер и возвращался поздно, то телефон прятал, когда она входила.
Однажды, когда Микола мылся в баньке, в его старой куртке, висевшей в сенях, зазвонил телефон. Ганна не хотела брать, но рука сама потянулась. На экране высветилось имя: «Люба». И сообщение: «Коля, почему не отвечаешь? Я приехала в район, очень нужно увидеться. Ты обещал подумать».
Сердце Ганны оборвалось и покатилось куда-то вниз. Люба... Он никогда не рассказывал о ней. Старая любовь? Из Минска? Зачем она приехала? Она вспомнила все его отлучки, задумчивый взгляд... Вечером она не выдержала.
— Микола, кто это — Люба? — спросила она прямо, глядя ему в глаза.
Микола поперхнулся чаем, поставил кружку. Повисла тяжелая тишина, слышно было только, как за окном скрипит колодезный журавль.
— Это... Это Люба, из Минска. Бывшая жена, — тихо сказал он. — Приходила, когда нас в больнице не было. Говорит, что ошиблась, что бросить все хочет, вернуться ко мне.
У Ганны похолодело внутри. Все рушилось. Опять.
— И что ты? — глухо спросила она.
— Я ничего, — Микола поднял на нее честные, чистые глаза. — Она пришла поздно. Знаешь, Ганна, когда-то я думал, что без нее свет не мил. А теперь... Теперь я понял: то было наваждение. А ты — моя жизнь. Она стояла тут, на пороге, красивая, городская... А я смотрел на нее и думал: почему ж ты не пришла раньше, когда я тут один задыхался без матери? Почему тебя не было, когда у меня сердце чуть не разорвалось? А Ганна... Ганна была со мной и в горе, и в радости. Так зачем мне та, которая бросила, когда есть та, которая осталась?
— Так почему ж ты ходил туда? Почему телефон прятал? — Ганна уже не сдерживала слез.
— Глупый был. Боялся тебе сказать. Думал, сам разберусь. Она же приехала, на встречи просила... А я пошел и сказал ей: «Люба, прощай. У меня теперь другая родная. Слабая она еще, но я ее беречь буду. А ты себе кого другого ищи». Все. Нет больше Любы. Есть только ты.
Ганна встала, подошла к нему, обхватила за шею, уткнулась в его широкую грудь.
— Не смей больше никогда прятать. Что бы ни случилось — говори. Мы ж вместе.
— Вместе, — согласился Микола и поцеловал ее в макушку.
Глава 8. Весна
Наутро она вышла на крылечко. Микола копал картошку. Солнце уже поднималось высоко, заливало светом их небольшой хутор, сады, огороды. Ганна подошла к нему, обняла за плечи — такие теперь сильные и надежные.
— Микола, — позвала она.
— А? — он поднял голову, улыбнулся, жмурясь на солнце.
— Иди сюда.
Он подошел, обнял ее, осторожно, будто она была самой ценной вещью на свете. И они стояли так вдвоем, посреди белорусской глубинки, посреди этой благословенной тишины. А над ними, в синем небе, высоко-высоко, плыли домой журавли.
Дорогие мои, это история не про боль и слезы. Это история про то, что даже после самой лютой зимы обязательно наступает весна. Господь посылает нам испытания, чтобы закалить душу, а потом дарит встречу с тем единственным, кто пройдет с тобой и огонь, и воду, и медные трубы болезни. Верьте, мои дорогие , в свое счастье. Оно обязательно придет. Может быть, сегодня, а может, когда вы будете сажать яблоньку или возвращаться из города с победой над болезнью. С приходом весны , обновлением , с наступающим теплом!
Екатерина. Ваша «Деревенька моя. Беларусь».
Не было времени заходить в интернет. Новости опубликую , но не сейчас . Обследование , хождение по инстанциям продолжается .