Я этот сервиз в руки боялась брать.
Честно.
Она его принесла в субботу. Свекровь, Галина Ивановна. Мы только въехали в двушку, первую свою, ипотечную. Квартира старая, но своя. Ремонт еще делать и делать, но мы счастливые ходили, как два дурака.
Галина Ивановна пришла, оглядела стены, покивала. Потом достает из пакета коробку. Коробка тяжелая, с золотым тиснением. Я сразу поняла — вещь не дешевая.
— Это вам, — говорит. — На новоселье. От меня и от папы.
Я открыла, а там... ну вы представляете. Мейсенский фарфор. Или типа того. Белый, в синий цветочек, с золотым ободком по краю. Шесть чашек, шесть блюдец, молочник, сахарница и большое блюдо. Я в шоке. Мы с мужем Максимом из Икеи тарелки покупали, по 50 рублей.
— Галя Ивановна, вы чего? — говорю. — Это ж бешеных денег стоит!
— Ничего, — отвечает. — Пусть стоит. Это вам от души.
Максим обрадовался, полез обниматься. А я смотрю на свекровь и вижу: у неё глаза странные. Блестят, как будто она сейчас расплачется. Я тогда не придала значения. Подумала, сентиментальная женщина, дочку замуж выдала, теперь квартира у нас своя — понятно, эмоции.
Сервиз я поставила в сервант. За стекло. Чтобы не прикасаться лишний раз. Там он и стоял, как музейный экспонат. Мы даже чай из него ни разу не пили. Боязно. А вдруг разобьем?
Разбила я его.
Сама.
Через неделю.
Пришли гости. Подружка моя, Наталка, с мужем. Посидели нормально, пирог ели. А после, когда посуду мыть стали, я чашку из серванта достала. Думаю, дай похвастаюсь. Налила в неё чай, поднесла Наталке. А она принимает, рукой махнула и задела мой локоть.
Чашка — вжик! — и об пол.
Звук такой, будто колокольчик разбился. Высокий, жалобный.
Я стою, смотрю на эти осколки. Белые в синий цветочек. И ручка отдельно, с золотым ободком. В голове мысли: «Галина Ивановна меня убьет». Наталка извиняется, мужики из-за стола повскакивали. А я молчу. И мне вдруг так тоскливо стало. Не из-за денег даже. А из-за того, что подарок испортила. Душевный порыв человека.
Максим подошел, обнял:
— Не парься, скажем, что сами разбили. Не нарочно же.
Я убрала осколки в пакет. Чашку выкинула, блюдце осталось сиротливо стоять. И думаю: надо честно признаться. Как взрослый человек. Признаться и извиниться.
В понедельник после работы поехала к свекрови.
Звоню в дверь. Открывает она. Лицо уставшее, в халате.
— Ой, Леночка, проходи. Случилось чего?
Захожу. Раздеваюсь. Стою в прихожей, мнусь.
— Галина Ивановна, я чашку из сервиза разбила. Простите, ради бога. Не специально. Гости пришли, Наталка задела, и я не удержала...
Я говорю, а сама смотрю на неё. Думала, сейчас ругаться начнет.
А она вдруг побледнела. Села прямо на тумбочку в прихожей.
— Какую чашку? — спрашивает шепотом.
— Из того сервиза, что вы подарили. Синий цветочек такой.
Она молчит. Глаза в пол смотрит.
Я стою, не знаю, что делать. Начала опять:
— Вы не переживайте, я новую куплю. Похожую. Или такой же набор соберу по частям. Я уже в интернете смотрела, есть варианты...
— Не надо, — говорит она тихо. — Не надо покупать.
Встала, прошла на кухню. Я за ней.
Она села за стол, налила себе воды из чайника. Руки трясутся.
— Ты садись, — говорит.
Я села. Сердце колотится. Думаю, что я такого сделала? Может, это память о её матери была? Или фамильная ценность?
— Этому сервизу, — начала она, — двадцать пять лет. Мне его твой Максим подарил. Ну, когда ещё мальчишкой был.
Я удивилась:
— Максим? Он же в детстве такие вещи не покупал. Откуда у пацана деньги?
Галина Ивановна усмехнулась, но как-то горько.
— Денег у него не было. Он его украл.
У меня челюсть отвисла.
— Чего?
— Украл, — повторила она. — В девяносто девятом году. Ему двенадцать лет было. Пошли они с друзьями на стройку, там коттеджи богатые строили. Залезли в один дом, недостроенный. А там материалы, инструменты, ну и этот сервиз в коробке стоял. То ли прорабу привезли, то ли заказчики купили. Я уж не знаю. Максим его притащил домой. Радостный такой: «Мам, смотри, что я нашел!»
Она замолчала. Отвернулась к окну.
— Я его отлупила тогда. Ремнем. Сильно. И заставила нести обратно. Но он испугался. Говорит, там уже менты приехали, строители вызвали. Боялся, что заберут. И я побоялась. Спрятала этот сервиз в шифоньер. На самый верх. И забыли мы про него. Точнее, я помнила. Каждый раз, когда убиралась, на коробку эту натыкалась и думала: какой же я плохой человек. Чужое взяла и детям своим разрешила.
Я сижу и не дышу.
— Зачем же вы нам его подарили? — спрашиваю.
Она поворачивается. Глаза красные.
— А затем, чтобы он из дома ушел. Чтобы не стоял этот грех у меня перед глазами. Думала, вам молодым, все равно. Пользуйтесь. А он, видишь, к себе тянет. Чужие вещи всегда к себе тянут. Непрощенные.
Я вспомнила, как чашка из рук выскользнула. Мурашки по коже.
— Галина Ивановна, — говорю, — вы не думайте. Мало ли что в жизни бывает. Тяжелое время было. Вы для Максима всё сделали, вырастили, подняли...
— Я ворованное в доме держала, — перебила она. — Сына не уберегла. А теперь вот и до вас эта беда пришла.
Встала, открыла шкафчик над мойкой. Достала початую бутылку коньяка. Налила себе в кружку. Выпила залпом. Я никогда не видела, чтобы она пила. Вообще никогда.
— Ты не рассказывай Максиму, — просит. — Зачем ему знать? Он мальчишкой был, дураком. Сейчас мужик взрослый. Ему такое грузом ляжет.
Я кивнула. А у самой в голове не укладывается. Двадцать пять лет. Четверть века человек носил в себе эту историю. И только сейчас, когда чашка разбилась, решилась рассказать.
Мы ещё долго сидели. Пили чай. Из простых кружек. Говорили о всякой ерунде. А когда я уходила, она меня обняла и сказала:
— Спасибо тебе, дочка. За то, что разбила.
Я пришла домой. Максим на диване телевизор смотрит.
— Ну что, — спрашивает, — сильно ругалась?
— Нормально, — говорю. — Поняла она.
Максим хмыкнул и дальше в телик уставился.
А я пошла на кухню. Достала из мусорного ведра пакет с осколками. Перебрала их. Взяла один, самый красивый. С цветочком. Положила на подоконник.
Пусть лежит.
Напоминание.
Не о том, что воровать нельзя. Об этом и так все знают.
А о том, какие грузы мы тащим за своими плечами. И как иногда одна разбитая чашка может освободить человека от тяжести, которую он носил двадцать пять лет.
На следующий день купила новый сервиз. Простой, из Леруа Мерлен. За две тысячи. Поставила в сервант.
А Галина Ивановна теперь к нам чаще приходит. Чаепития устраиваем. Из простых чашек. И она улыбается. По-настоящему. Как будто камень с души упал.
Вчера звонит:
— Леночка, а вы на выходные дома? Я пирог с капустой испеку.
— Приходите, — говорю. — Мы всегда рады.
И ведь правда рады. Без всяких сервизов.
