«Это моя Хиросима!» - сказала она, когда ей сообщили, что Андрея больше нет. Ни крика, ни истерики, лишь одна фраза.
Те, кто находился рядом с Марией Владимировной Мироновой в августе 1987-го, потом вспоминали, что слёз не было ни тогда, ни после, ни на проводах.
Многие за глаза звали Марию Владимировну «железной леди». Кое-кто восхищался, кое-кто побаивался. Коллеги говорили, что за шестьдесят лет на сцене ни один человек не видел, как она плачет. Даже когда не стало мужа, даже когда прощалась с сыном.
Так ли это на самом деле? И что стоило ей это спокойствие?
Москва, февраль 1928 года. В Колонном зале Дома союзов, где проходили профсоюзные съезды и правительственные банкеты, на сцену поднялась худенькая девица семнадцати лет от роду. За плечами у неё был техникум имени Луначарского, больше ничего.
Программа вечера обещала чеховский «Случай с классиком» в исполнении некой Мироновой. Зрители ожидали обычной чтицы с тетрадкой, а увидели маленький театр одного актёра. Девочка разыгрывала всех персонажей, меняя голос и повадки на ходу. Наутро её фамилию впервые напечатали в афише крупным шрифтом.
Дочь товароведа и школьной учительницы (их не стало в 1937-м, ей было двадцать шесть), Мария Миронова не имела ни связей, ни протекции, ни даже особого театрального образования. Сама про себя она говорила с редкой для артистки честностью:
«Никаких предпосылок к этому не было. Мама моя была учительницей, папа - специалист по текстильной промышленности. Никаких артистов. Просто родители любили музыку, всё у нас было очень открыто...»
А вот тут-то и началось самое интересное.
Молодая Миронова придумала на эстраде нечто совершенно новое. Она сама стала автором, режиссёром и исполнителем собственного номера. Она выдумала телефонные разговоры некой Капы.
Женщина выходила с трубкой в руках, делала вид, что болтает с воображаемой подругой, и доводила публику до колик. После Капы были Дуся, Клава, Марочка... Все разные, все смешные, все до боли узнаваемые.
Критик Юзовский потом напишет:
«Самым трудным жанром в искусстве считается цирк, но эстрада ещё опаснее, ибо в цирке рискуешь только жизнью, а здесь ещё и своей репутацией...»
В 1939 году Миронова стала лауреатом Первого Всесоюзного конкурса артистов эстрады. Ей было двадцать восемь. Карьера шла круто вверх. Но до главного мужчины своей жизни ей оставалось ещё несколько месяцев.
Весной того же 1939-го за кулисами Театра эстрады и миниатюр появился ленинградский гастролёр. Звали его Александр Менакер, было ему двадцать пять, и занимался он музыкальными пародиями. Маша, москвичка до мозга костей, была на два года старше.
У обоих имелись законные супруги (она замужем за кинодокументалистом Слуцким, он женат на балерине Ласкари), и ни он, ни она не планировали ломать устроенный быт ради гастрольной интрижки.
Судьба, как водится, распорядилась иначе. На выездных концертах в Ростове-на-Дону всё и закрутилось. Менакер осыпал Миронову подарками, шил себе костюмы её любимого песочного цвета, посылал многозначительные телеграммы. Миронова держала дистанцию ровно до той минуты, пока не решила действовать. Тогда она написала мужу письмо с просьбой о разводе, а Менакера заставила сделать то же самое.
— Саня, живите без колебаний, будущее перед вами, вы мне глубоко симпатичны, - телеграфировала она ему.
Менакер, по собственному признанию, перечитал эту телеграмму раз сто пятьдесят.
С того ростовского лета они уже не расставались ни на день. К осени 1939-го сложился их неразлучный дуэт, где она командовала мужем со сцены точно так же, как в жизни, а он подыгрывал с таким мастерством, что зритель забывал, где кончается роль и начинается семейная правда.
Режиссёр Львов-Анохин, много лет наблюдавший их вблизи, свидетельствовал:
«Их споры и препирательства заставляли стонать от смеха огромные залы».
Слово «стонать» здесь не преувеличение, читатель. Я видел кинозаписи этих концертов, где люди в зале буквально хватались за животы.
В этом дуэте Менакер, который сам обожал блистать на публике, добровольно отдал пальму первенства жене. Он взял на себя роль заказчика и завлита, да ещё директора в придачу. Мария Владимировна царила, а Александр Семёнович обеспечивал тылы. Тридцать лет без единого перерыва. Газета «Франс-суар» после парижских гастролей назвала их «фантастически смешным дуэтом».
Седьмого марта 1941 года у них родился сын. Роды были тяжёлыми, мальчика едва вытащили. Малыш выглядел сморщенным кулёчком с узкими глазками, и Мария Владимировна называла его «китайцем», признаваясь друзьям, что поначалу боялась, а вдруг не сможет полюбить по-настоящему?
Как же она ошибалась... Мальчика записали восьмым марта (подарок к женскому дню!), а назвали Андреем.
В 1950-м, в разгар кампании по «борьбе с космополитизмом» (Менакер был евреем), родители сменили сыну фамилию. Андрей Менакер стал Андреем Мироновым.
Вот только Мария Владимировна ещё не знала, какую роль эта любовь к сыну сыграет потом в его жизни.
Андрей Миронов шутил:
«Я боюсь Бога, маму и Ольгу Александровну Аросеву».
Шутка была лишь наполовину шуткой.
Между тем, читатель, масштаб материнской власти трудно преувеличить. Мария Владимировна оценивала каждую женщину, появлявшуюся рядом с сыном, и по-королевски решала: годна или негодна.
В начале шестидесятых молодой Андрей без памяти влюбился в Наталью Фатееву (старше на шесть лет, с маленьким сыном от режиссёра Басова). Привёз невесту на родительскую дачу, и трёхлетний сынишка Натальи невинно спросил:
— Мама, теперь всё это будет наше?
Мария Владимировна переменилась в лице. Свадьба не состоялась. Сводный брат Андрея, Кирилл Ласкари, вспоминал, что Миронов буквально рыдал, когда решение о расставании было принято, а Фатеева обронила позже:
«Он интеллигент настоящий, прекрасный сын своих родителей, хотя и маменькин сынок».
Потом была Татьяна Егорова, молодая актриса Театра сатиры. С ней Мария Владимировна разделалась ещё быстрее. Егорова имела неосторожность возразить имениннице на домашнем застолье, и вопрос со свадьбой закрылся навсегда.
Зато Ларису Голубкину (с которой Андрея познакомила, по иронии судьбы, отвергнутая Фатеева: «Это твой!» - сказала она подруге) Мария Владимировна приняла.
А вот дочку Голубкиной от первого брака, тоже Машу, актриса за свою не признала. Знакомые рассказывали историю...Мария Владимировна явилась в школу, где обе внучки (кровная и приёмная) числились под одной фамилией, и настояла, чтобы в классном журнале оставили Мироновой только одну девочку. Свою Машу.
«Для меня семья - это всё», - повторяла она, и это не было позой. Именно поэтому удары судьбы пришлись в самое больное место.
Первый удар случился шестого марта 1982 года. Накануне дня рождения сына (Андрею исполнялся сорок один год) от сердечного приступа не стало Александра Менакера. У него давно были проблемы с сердцем. Праздничный ужин отменили. Менакера похоронили на Донском кладбище, рядом с родителями Мироновой.
Мария Владимировна тогда сказала:
«Когда умру, положите меня с ними».
Она и представить не могла, что первым уйдёт её единственный сын.
После этого через друга Андрею передали просьбу Менакера, чтобы тот стал партнёром матери на эстраде.
«Если меня не будет, Маша пропадёт», - говорил Александр Семёнович ещё при жизни. Андрей согласился.
Они вместе ездили на концерты, и казалось, что жизнь потихоньку налаживается.
Но до этого было ещё далеко...
Четырнадцатого августа 1987 года в латвийской столице стояла жара. Труппа Театра сатиры гастролировала здесь вторую неделю, и на «Женитьбу Фигаро» билеты, как всегда, раскупили задолго. Рижский оперный театр был полон
Андрей Миронов вышел в своём знаменитом вечернем костюме. Чёрная курточка-фигаро, расшитая крохотными зеркальцами (их было три комплекта, по одному на каждый акт жизни героя: белый, красный и чёрный). Спектакль шёл ровно, без заминок, до третьего акта, последнего явления.
Произнеся свой монолог, Миронов вдруг отступил назад, опёрся рукой о декорацию беседки и стал падать. Ширвиндт, игравший графа Альмавиву, подхватил его и в гробовой тишине зала понёс за кулисы, крикнув: «Занавес!»
— Шура, голова болит, - сказал Миронов. Это были его последние слова.
По злой иронии, в зале собрались почти все его близкие. Мария Владимировна. Градова. Голубкина с дочерьми. Кто-то из окружения по незнанию дал ему сердечный препарат, а врачи потом скажут, что при его состоянии этого делать не следовало.
Нейрохирурги сменяли друг друга у койки двое суток (в то лето в Риге, по счастливому совпадению, проходил медицинский симпозиум, и светила науки оказались под рукой).
Врачи выяснили, что виновата врождённая слабость сосудов, то, о чём он сам, возможно, не подозревал всю жизнь.
Утром 16 августа 1987 года Андрея Миронова не стало.
А теперь, читатель, вернёмся к нашему вопросу. Почему она не плакала?
Львов-Анохин, близко знавший семью, удивлялся этому всю жизнь. Он рассказывал потом, что Мироновой выпало вынести столько, что хватило бы на десятерых, и что его поражало, до чего она собранна и организованна. Все вокруг твердили одно и то же. Железная женщина, слёз не роняет...
А она однажды, в редкую минуту откровенности, спросила его: «А кто знает, плачу я или нет?»
Вот и весь секрет «железной леди». Плакала, и ещё как. При закрытых дверях, в полном одиночестве. Она сама в откровенном разговоре обронила:
«Кто знает, что со мной происходит, когда я остаюсь одна?..»
Прямая спина, холодный взгляд, королевская осанка... всё это было бронёй. Сломаться означало бы предать всё, чем она жила семьдесят шесть лет.
И она не сломалась.
Когда в 1990-м Олег Табаков позвал семидесятидевятилетнюю Миронову в свою «Табакерку», многие решили, что это жест вежливости. Мария Владимировна восприняла предложение как боевой приказ.
Вышла на репетиции, выучила роль Козицкой в «Учителе русского» и отыграла так, что молодые актёры труппы потом переглядывались за кулисами.
В 1995-м она устроила себе бенефис в «Школе современной пьесы». Каждое интервью, каждый эфир на радио и телевидении Мария Владимировна посвящала одному человеку. Андрюше. Но сама при этом продолжала работать, и остановить её мог бы, пожалуй, только Господь Бог.
В январе 1996-го, на торжественном вечере по случаю своих восьмидесяти пяти лет, Мария Владимировна молча взяла за руки внучку и маленького правнука, подвела их к краю сцены и сказала в зал, не повышая голоса:
— Вот вам Мария Миронова, а вот - Андрей Миронов!
Голос у неё не дрогнул.
Жить ей оставалось меньше двух лет. Осенью 1997-го она, наплевав на давление и запреты кардиолога, отправилась во МХАТ на юбилей Олега Ефремова (тому исполнялось семьдесят). Ночью её увезли в реанимацию. Казалось, дело идёт на поправку, но на этот раз сердце не справилось. Ей было восемьдесят шесть. Мужа она пережила на пятнадцать лет. Сына - на десять.