Виктор вернулся домой в начале восьмого, и Нина Петровна сразу почувствовала по звуку шагов в прихожей, что он в хорошем настроении. Не в том хорошем, которое бывает, когда человек доволен жизнью, а в том, самодовольном, когда он доволен собой.
Она стояла у плиты, помешивала суп. Из комнаты доносился запах его одеколона, который он наносил щедро, не жалея.
- Нина, где мой серый пиджак? - крикнул он, не заходя на кухню.
- В шкафу, на вешалке слева.
Она слышала, как он открывает дверцы, что-то двигает. Потом пауза.
- Ты его гладила?
- Вчера.
Он не ответил. Это означало, что претензий нет, и Нина выдохнула. Суп был готов, она накрыла кастрюлю крышкой и пошла в комнату. Виктор стоял перед зеркалом в рубашке и пиджаке, поправлял воротник. Выглядел хорошо, это она отметила про себя. Шестьдесят лет, но держится. Широкие плечи, прямая спина. В молодости она его любила за эту спину.
- Куда-то идешь? - спросила она.
- Банкет у Сергея Николаевича. Юбилей кафедры.
Нина помолчала секунду. Потом сказала, стараясь, чтобы голос звучал легко:
- Может, я с тобой? Давно не выходила никуда.
Виктор посмотрел на нее в зеркало. Не повернулся, именно в зеркало, мельком, как смотрят на случайный предмет в комнате.
- Ты серьезно?
- Ну да. Оденусь, причешусь. У меня есть то синее платье...
- Нина. - Он поправил манжет. - Там будут люди. Коллеги, их жены. Серьезные женщины.
В горле у нее что-то сдвинулось. Она не сразу поняла, что он имеет в виду.
- И что?
Он наконец повернулся. Смотрел на нее с тем выражением, которое она знала хорошо. Не злым, нет. Хуже. Снисходительным.
- Ты посмотри на себя, - сказал он спокойно. - Ты последний раз в парикмахерской когда была? В марте? Это платье синее у тебя мешком висит, ты в нем как пугало выглядишь. Я не могу тебя туда взять, пойми ты наконец.
Нина стояла и смотрела на него. В голове было пусто.
- Витя...
- Не надо. Я опаздываю. Суп оставь на плите, я поздно вернусь.
Он взял ключи со столика у зеркала. Пиджак сидел на нем хорошо, это она успела заметить краем глаза. Хлопнула дверь. Потом хлопнула вторая, входная.
Нина осталась стоять посреди комнаты.
Из кухни пахло супом. За окном был март, серый и мокрый. На улице Ленина, где они жили уже двадцать два года, горели фонари, желтые и размытые от влаги на стекле.
Она подошла к зеркалу. Тому самому, у которого он только что стоял.
Смотрела долго.
Волосы, да. Отросшие, с сединой у корней. Лицо усталое, хотя она сегодня почти ничего не делала. Халат домашний, байковый, с катышками на рукавах. Она не помнила, когда купила этот халат. Давно. Лет семь назад, может восемь.
Пугало.
Она не заплакала. Просто стояла и смотрела, и в какой-то момент перестала узнавать женщину в зеркале. Не потому что та была страшной или старой. А потому что непонятно было, кто это вообще. Что она любит. Чего хочет. Зачем встает каждое утро.
Нина Петровна Воронцова, пятьдесят восемь лет. Бухгалтер на пенсии. Жена. Хозяйка квартиры на улице Ленина в Твери.
Всё.
Больше ничего в голове не нашлось.
Она вернулась на кухню, выключила суп и легла спать, хотя было только половина девятого.
***
Утром Виктор ушел на кафедру, как обычно. Он преподавал экономику в университете, считал это серьезным делом, говорил об этом с весом. Позавтракал, поблагодарил за яичницу коротким кивком и ушел. О вчерашнем не сказал ни слова.
Нина вымыла посуду. Протерла плиту. Вытерла стол. Руки делали привычное, а голова была где-то в стороне.
Потом она просто пошла в кладовку. Не зная зачем. Может, за солью, может, просто так, потому что нужно было куда-то идти.
Кладовка у них была большая, с антресолями. Темная, пахла старым деревом и чем-то еще, детским каким-то запахом, который Нина не могла назвать точно. Она включила свет, посмотрела на полки. Банки с огурцами. Коробка с зимними сапогами. Стопка старых журналов.
И коробка на самом верху, которую она не трогала, наверное, лет пятнадцать.
Нина подтащила табуретку. Встала, дотянулась. Коробка была тяжелее, чем она ожидала, и съехала на пол с грохотом. Открылась от удара.
Внутри лежала швейная машинка. Старая, советская, марки «Заря». Черная, с золотыми буквами. Нина помнила эту машинку. Это была мамина машинка, потом перешла к ней. Она привезла ее в Тверь, когда они переехали из Костромы, откуда оба были родом. Виктор тогда сказал: зачем тащить этот хлам, но она привезла, поставила в кладовку и больше не открывала.
Нина присела на корточки и потрогала машинку рукой. Холодная. Металл, настоящий. Не пластик. Колесо сбоку чуть заржавело, но когда она попробовала его повернуть, оно поддалось. Медленно, с сопротивлением, но поддалось.
В горле вдруг стало горько и тепло одновременно, что бывает, когда вспоминаешь что-то хорошее из того времени, которого уже не вернуть.
Ей было двадцать лет, когда она впервые сшила платье. Не из выкройки, а от руки. Подруга Катя попросила сшить к выпускному, сказала, что у нее нет денег на магазинное. Нина тогда сидела над этим платьем три ночи. Атлас, светло-зеленый, привезенный откуда-то из Москвы. Катя потом плакала от радости, говорила, что красивее платья не видела.
Потом были другие платья. Юбки. Блузки. Нина шила для себя, для мамы, для соседок. Поступила на курсы кройки и шитья при Доме культуры. Мечтала о чем-то большем, хотя и не могла тогда это «большее» назвать точно. Просто чувствовала, что руки знают что-то важное, что ткань слушается ее иначе, чем других.
Потом появился Виктор. Красивый, уверенный, с этой прямой спиной. Он сказал, что шитье, конечно, хобби хорошее, но профессии из него не сделать, нужна нормальная специальность, серьезная. Она поступила на бухгалтерские курсы. Потом замуж. Потом переезд. Потом работа, работа, работа, и где-то в этом потоке машинка оказалась на антресолях.
Нина подняла машинку и понесла на кухню.
***
Людмила пришла в половину двенадцатого, как всегда без звонка. Они жили в соседних домах, разделенных только двором, и сестра появлялась когда хотела, считая, что раз они родственники, то предупреждать необязательно. Нина никогда не возражала. С тех пор, как пять лет назад умер Людмилин муж Семен, сестра жила одна и, по правде говоря, немного злоупотребляла этой соседской близостью. Но Нина была рада. С Людмилой можно было говорить.
Сестра вошла, увидела машинку на кухонном столе и остановилась.
- Это что?
- «Заря». Мамина.
- Где нашла?
- На антресолях. - Нина протирала машинку влажной тряпкой. - Стояла там сто лет.
Людмила сняла пальто, повесила на крючок. Налила себе чаю, не спрашивая. Она была крупнее Нины, ярче, в шестьдесят три выглядела по-прежнему заметно. Волосы красила в каштановый, носила серьги всегда, даже дома.
- А чего достала-то? - спросила она, садясь.
Нина помолчала. Потом рассказала про вчерашний вечер. Коротко, без подробностей, хотя Людмила хорошо знала про Виктора и можно было не объяснять контекст.
Сестра слушала, держа кружку двумя руками. Когда Нина замолчала, Людмила некоторое время тоже молчала. Потом сказала:
- Пугало значит.
- Да.
- Это он сказал.
- Да, Люда.
Людмила поставила кружку. У нее было такое лицо, какое бывает у человека, который хочет сказать что-то резкое, но держит себя, потому что видит, что сестра и без того на пределе.
- Нинок, - сказала она другим голосом, тише. - Ты сколько лет уже так живешь?
- Как так?
- Вот так. Молча. Суп варишь, пиджак гладишь, сидишь дома.
- Ну, я на пенсии. Чего мне...
- Ты на пенсии три года. До этого тридцать лет так же сидела, только еще и работала. - Людмила взяла ее за руку. - Слушай, а машинка работает?
- Не знаю. Не пробовала еще.
- А ты попробуй. - Сестра кивнула на «Зарю». - Помнишь, как ты мне юбку шила? Черную, с разрезом? Я в ней лет десять ходила, пока не истрепалась. Ни одна портниха такую не сделает.
Нина посмотрела на машинку. Потерла колесо большим пальцем.
- Это давно было.
- Руки не забывают. - Людмила встала, одернула кофту. - Слушай, у меня через месяц юбилей. Шестьдесят четыре. Я хочу платье, нормальное, не из этих магазинов, где всё как мешки. Сошьешь?
- Люда...
- Что «Люда»? Я тебя прошу, не уговариваю. Сошьешь?
Нина смотрела на сестру. Потом на машинку. За окном во дворе кричали дети, гоняли мяч, хотя было еще холодно. Машинка стояла на столе, черная, тяжелая, и от нее почему-то исходило что-то знакомое, что Нина не сразу опознала как спокойствие.
- Сошью, - сказала она.
***
Масло она купила в тот же день. Смазала ось, колесо, иглодержатель. Намотала нитку, которую нашла в старой жестянке из-под конфет, засохшую и ломкую, только чтобы проверить ход. Машинка пошла. Сначала с хрипом, неохотно, потом ровнее. Строчка вышла немного неровная, но это была строчка.
Нина сидела и смотрела на нее долго.
На следующий день она поехала на рынок «Восточный», который был на другом конце Твери, у моста. Там, в крытых рядах, продавали всё: посуду, инструменты, семена, и ткани тоже. Нина не была там года два, наверное. Ходила вдоль рядов, трогала ткани руками. Крепдешин, ситец, шерсть. Ткань она всегда выбирала руками, не глазами, это было давнее умение, и оно никуда не делось.
Потом ей сказали, что в центре города открылся магазин, специальный, с хорошим выбором. Назывался «Ткани у Гавриловых», небольшой, на улице Советской, в подвальчике. Нина нашла его не сразу, прошла мимо дважды, но когда зашла, остановилась у порога на несколько секунд.
Запах. Это был тот самый запах, который она не могла вспомнить, пока не почувствовала. Ткань, новая и чуть пыльная. Так пахло в Доме культуры, где она ходила на курсы. Так пахло у мамы в комнате, когда мама шила.
Продавщица, молодая девочка с косой, смотрела на нее вопросительно.
- Мне нужна ткань на платье, - сказала Нина. - Для женщины шестидесяти трех лет. Плотная, красивая. Не крикливая.
- Вот, смотрите. - Девочка положила на стойку несколько рулонов.
Нина трогала, смотрела на свет. Остановилась на темно-синем джерси с едва заметной фактурой. Плотный, тянется чуть, хорошо сидит на фигуре. Взяла три метра, хотя для платья хватило бы двух с половиной. На запас. Мало ли.
Шла домой пешком, несла ткань под мышкой. Было уже тепло, апрель, тополя у Свободного переулка стояли с маленькими клейкими листьями. Нина шла и думала о вырезе. Людмила любит открытую шею, но возраст. Надо сделать небольшое декольте, но с отложным воротником, который можно носить и так, и закрыто. Юбка прямая, чуть ниже колена. Никаких рюш, никакой отделки, просто хороший крой.
Она поняла, что улыбается, только когда встретила знакомую со второго этажа, Галину Ивановну, которая посмотрела на нее с удивлением и спросила: «Чего это вы такая довольная, Нина Петровна?»
***
Выкройку она рисовала вечером, когда Виктор смотрел телевизор. Сидела за кухонным столом с бумагой и карандашом, мерки с Людмилы сняла днем. Виктор зашел на кухню за водой, увидел бумагу.
- Что делаешь?
- Выкройку рисую. Людмиле платье шью.
Он взял стакан, посмотрел на бумагу.
- Ерундой занялась.
- Юбилей у нее. Попросила.
- Портниха из тебя, - он усмехнулся. - Купила бы в магазине.
- Она хочет сшитое. Я сошью.
Виктор пожал плечами и ушел. Нина посмотрела ему вслед, потом снова склонилась над бумагой. Линия плеча. Линия груди. Талия Людмилина, сто четыре сантиметра, крупная она, всегда была крупная. Значит, надо учесть, как лежит ткань на полных бедрах, чтобы не топорщилась.
Она работала долго, почти до полуночи. Не заметила времени. Это было странное ощущение. Обычно вечера тянулись, она сидела, смотрела телевизор вполглаза, думала ни о чем, ждала, сама не зная чего. А тут время шло, и она этого не чувствовала.
***
Шитье заняло неделю с небольшим. Не потому что долго, а потому что Нина не торопилась. Делала всё медленно, проверяла каждый шов. Первый раз пустила строчку по боковому шву и ошиблась на сантиметр, распорола, переделала. Руки, и правда, помнили. Не всё сразу, но постепенно. К третьему дню она уже не думала о том, как держать ткань, просто держала. К пятому попала в ритм. Машинка шла ровно, негромко, и этот звук, ровный стрекот, заполнял кухню и делал её как будто меньше, уютнее.
Виктор несколько раз выражал недовольство. Сказал, что от ткани пыль. Потом сказал, что она мешает ему думать (он проверял студенческие работы в соседней комнате). Потом сказал, что на ужин опять были макароны и почему нельзя нормально приготовить.
Нина сварила борщ на следующий день. Выходила на кухню, следила, чтобы не выкипело, и возвращалась к машинке. Разрыва в работе не чувствовала, просто делала и то, и другое.
На десятый день платье было готово. Нина повесила его на плечики, отошла, посмотрела. Хорошее. Простое, строгое, но именно той строгостью, которая идет взрослой женщине. Отложной воротник лег ровно. Боковые швы не пузырятся. Она потрогала подол, немного поправила.
Позвонила Людмиле.
***
Сестра пришла через полчаса, запыхавшаяся, в куртке нараспашку.
- Показывай.
Нина сняла платье с плечиков, подала. Людмила взяла, оглядела, потом пошла в комнату переодеться. Нина ждала на кухне. Пила чай, смотрела в окно. Во дворе кот рыжий ходил по бордюру, примеряясь, откуда спрыгнуть.
- Нина. - Голос у Людмилы был странный.
- Что?
- Иди сюда.
Она зашла в комнату. Людмила стояла перед зеркалом, большим, в полный рост, которое Нина не любила и старалась не смотреть. Платье сидело на сестре хорошо. Не просто хорошо. Оно делало Людмилу выше, уже в талии, и при этом не давило на бедра. Темно-синий цвет шел к каштановым волосам.
- Господи, - сказала Людмила. - Нинок.
- Что?
- Посмотри, что ты сделала.
Нина смотрела на сестру. В горле у нее пересохло немного, и она сглотнула.
- Нравится?
- Нравится. - Людмила повернулась боком, потом передом. - Ты понимаешь, что я в этом платье выгляжу лет на десять моложе? Ты понимаешь это вообще?
- Ну, крой хороший...
- Крой! - Людмила всплеснула руками. - Нина Петровна, ты мастер. Ты мастер, а сидишь тут и борщи варишь. - Она немного помолчала. - Послушай, я Зинаиде Кузьминичне скажу. У нее юбка была, которую нигде не могут нормально ушить. И Вале Сорокиной скажу, она всё жалуется, что в магазинах ничего приличного нет. Они придут, ты не против?
Нина хотела сказать, что против, что не надо, что это так, для одного раза. Но что-то остановило.
- Скажи, - ответила она.
***
Зинаида Кузьминична появилась через два дня, с юбкой под мышкой. Юбка была нормальная, из плотного сукна, просто великовата в поясе. Нина посмотрела, взяла иголку, приколола прямо на ней, сказала: приходите послезавтра.
Юбка вышла хорошо. Зинаида Кузьминична крутилась у зеркала и не хотела уходить.
- А платье можете сшить? - спросила она наконец.
- Могу.
- Сколько это будет стоить?
Нина на секунду замолчала. До этого она не думала о деньгах. Людмиле сшила просто так, Зинаиде юбку поправила тоже просто так, из вежливости. Но теперь вопрос был задан.
- Я скажу, - ответила она. - Когда посмотрю, что за платье.
Зинаида ушла довольная. Нина закрыла за ней дверь, вернулась на кухню и долго сидела, думала. Потом взяла листок бумаги и написала цены. Долго зачеркивала, переписывала. В итоге получилось: ушивка и переделка, переделка крупная, пошив простой, пошив с подкладкой.
Она смотрела на этот листок и не понимала, что чувствует. Что-то новое, незнакомое. Не страх и не радость. Что-то похожее на почву под ногами.
***
В мае пришла Валя Сорокина. Потом подруга Вали, имени которой Нина сначала не запомнила. Потом соседка снизу, Маргарита Аркадьевна, попросила сшить блузку к брюкам. Нина работала на кухне, перенесла машинку к окну, чтобы было больше света. Купила новые нитки, несколько иголок разного размера. Съездила в «Ткани у Гавриловых» еще раз, взяла кое-что для запаса.
Виктор замечал. Он не мог не замечать: в квартире пахло тканью, на кухонном столе лежали бумаги с мерками, иногда Нина разговаривала по телефону с незнакомыми ему людьми.
- Что за женщина приходила вчера? - спросил он однажды за ужином.
- Клиентка. Блузку заказала.
- Клиентка. - Он произнес это слово с интонацией, которую Нина знала. Иронической, чуть брезгливой. - Ты что, мастерскую открыла?
- Пока нет.
- Пока. - Он отложил вилку. - Нина, ты понимаешь, как это выглядит? Я преподаю в университете. Мои коллеги живут в этом доме. И тут ходят какие-то тетки, машинка стучит...
- Машинка стучит не громко.
- Это не важно. Это выглядит как...
- Как что, Витя?
Он не ответил. Взял вилку, стал есть. Нина смотрела на него. Раньше в такие моменты она опускала глаза в тарелку, думала о чем-то другом, ждала пока пройдет. Сейчас не хотелось опускать глаза.
- У меня есть заказы, - сказала она. - Я работаю. Это хорошо.
- Ты на пенсии. Тебе не нужны заказы.
- Мне нужны.
Виктор посмотрел на нее. Что-то в ее голосе его, кажется, удивило. Он помолчал, потом сказал:
- Смотри, чтобы это не мешало.
Она не спросила, чему не мешало. Он не уточнил.
***
В июне Людмила пришла и сказала:
- Слушай, тут есть одна история. Света Воронова, знаешь, из дома напротив почты, у нее племянница выходит замуж. Хотят свадебное платье. Не белое, она взрослая невеста, ей сорок два года. Что-то элегантное, кремовое. Могла бы взяться?
Нина подумала. Свадебное платье, это другое. Это ответственность, примерок несколько, ткань дорогая. Она никогда не шила свадебных. Ну, в молодости шила что-то близкое, но не официально, не на заказ.
- Пусть придет, поговорим, - сказала она.
Племянница Светы пришла. Звали ее Ирина, спокойная женщина с коротко стриженными волосами, говорила точно и без лишнего. Объяснила, что хочет. Нина слушала, задавала вопросы, записывала.
Они сидели за кухонным столом, пили чай, и Нина вдруг поняла, что ей интересно. Не просто работа, а именно интересно. Эта Ирина, что она хочет выразить этим платьем. Какой она хочет себя видеть. Это была задача, и задача была живая.
- Я возьмусь, - сказала Нина.
Ирина уточнила цену, Нина назвала. Ирина кивнула без торга.
- Тогда жду вас в следующую среду на первую примерку, - сказала Нина.
Она закрыла за Ириной дверь и почувствовала, что руки слегка дрожат. Но не от страха.
***
Виктор в тот вечер был раздражен. Нина не знала почему, она вообще перестала следить за его настроением так внимательно, как раньше. Он пришел позже обычного, бросил портфель у дверей, пошел в комнату. Нина в это время дошивала подкладку к ирининому платью, сидела у машинки, работала.
- Нина, - он позвал из комнаты.
- Да?
- Ужин где?
- На плите. Там котлеты, в крышкой, горячие.
Тишина. Потом шаги. Он появился в дверях кухни.
- Ты не могла накрыть?
- Я работаю, Витя.
- Работаешь. - Он смотрел на машинку, на ткань. - Иди, накрой стол.
Нина доделала шов. Это заняло секунд двадцать. Остановила машинку, сложила ткань, убрала в сторону. Встала.
И вдруг поняла, что не пойдет. Это пришло спокойно, без злости, без внутреннего монолога. Просто ясная, чистая мысль.
- Витя, - сказала она. - Возьми тарелку в шкафу, котлеты на плите, хлеб в хлебнице. Ты найдешь.
Он смотрел на нее.
- Что?
- Я дошью через двадцать минут и тогда приду поужинаю вместе с тобой. Но сейчас я не могу прервать. Здесь важный момент.
В кухне стало тихо. Слышно было, как за стеной у соседей телевизор. Где-то на улице проехала машина.
- Ты серьезно?
Нина посмотрела на него. Она не чувствовала страха. Она вообще не особенно что-то чувствовала в этот момент. Просто держала спину прямо и смотрела.
- Да, - сказала она.
Виктор стоял еще секунды три. Потом повернулся и ушел. Через минуту хлопнула дверь комнаты.
Нина села за машинку и продолжила строчить.
Ужинали они в разных комнатах. Она слышала, как он гремит тарелкой на кухне. Потом стало тихо. Она поела позже, одна, стоя у окна. На улице было еще светло, белые ночи хоть и не такие, как в Питере, но июнь в Твери светлый, и небо над крышами было серо-розовым.
Ей было хорошо. Это было странно, но именно так. Хорошо и пусто, в хорошем смысле слова, как бывает после того, как наконец сделал что-то, о чем долго думал.
***
Примерки с Ириной шли хорошо. Платье выходило именно таким, каким было задумано: кремовый шелк, прямой силуэт, чуть расширяющийся к подолу, рукав три четверти. На третьей примерке Ирина посмотрела на себя в зеркало и сказала:
- Знаете, я никогда в жизни так не выглядела. Я имею в виду, так правильно.
- Это платье сшито под вас, - ответила Нина. - Не вы под него.
Ирина улыбнулась.
- Я расскажу всем знакомым.
- Буду рада.
После того как Ирина ушла, Нина долго сидела за столом и думала. Мастерская. Людмила говорила об этом несколько раз, как о чем-то возможном, не фантазийном. Нина отмахивалась: какая мастерская, у меня кухня, у меня муж, у меня возраст. Но сейчас цифры вдруг сложились сами собой. Сколько она заработала за эти два месяца. Сколько берут аренду за маленькое помещение в центре. Не в центре можно взять дешевле. Она отложила листок, взяла другой, написала снова.
Получалось. Не роскошно, но получалось.
***
Разговор с Виктором она не планировала. Он случился в конце июля, когда она уже сняла помещение, маленькую комнату на улице Трехсвятской, второй этаж, три окна на юг. Сняла на три месяца вперед, заплатила из тех денег, которые накопились от заказов.
Виктор узнал случайно. Галина Ивановна со второго этажа встретила его в подъезде и сказала что-то вроде «ваша жена мастерскую открыла, мы все так рады». Он пришел домой и спросил напрямую.
Нина сказала правду. Сняла помещение, планирует работать там. Для удобства, дома тесно.
Виктор слушал стоя. Потом сел. Это было неожиданно, он обычно не садился в таких разговорах, стоял, давил высотой.
- Ты понимаешь, что это смешно? - сказал он. - Пятьдесят восемь лет, и она открывает мастерскую. Нина, это смешно.
- Мне нет.
- Там надо платить аренду. Коммуналку. Откуда деньги?
- Я зарабатываю. Хватает.
Он смотрел на нее. Долго, молча. Нина не отводила глаз, хотя раньше в такие моменты всегда отводила.
- Ты изменилась, - сказал он наконец.
- Наверное.
- Не в лучшую сторону.
- Это твое мнение.
Он встал. Прошел к окну, постоял. Потом сказал, не оборачиваясь:
- Ты думаешь, что это всё серьезно. А это баловство, Нина. Пройдет.
- Может, пройдет, - ответила она. - Посмотрим.
Больше он в тот вечер ничего не сказал.
***
Мастерская называлась «Светелка». Нина долго выбирала название. «Уют» казалось слишком мягким, «Ателье» слишком официальным. «Светелка» пришло само, когда она первый раз вошла в комнату и увидела три окна в солнечный день.
Она покрасила стены в белый, поставила машинку на широкий стол у окна. Купила стеллаж для тканей, зеркало в полный рост, вешалку для готовых вещей. Людмила помогала расставлять мебель, предлагала купить цветы в горшках.
- Обязательно цветы, - говорила она. - Женщины приходят, им должно быть приятно. Герань поставь, она неприхотливая.
- Герань некрасивая.
- Зато живая. Купи фиалки.
Нина купила фиалки. Три горшка, фиолетовые и белые. Поставила на подоконник. Стало правда лучше.
Первая клиентка в мастерской пришла в понедельник, второго августа. Нина запомнила этот день. Женщина была незнакомая, пришла по рекомендации от Ирины, хотела пальто перешить, оно сидело хорошо, но рукава надо укоротить. Нина сделала за час, взяла немного, женщина ушла и сказала: «Я вернусь».
Она вернулась. И другие вернулись. И пришли новые.
К сентябрю очередь была расписана на две недели вперед.
***
Нина изменилась. Она понимала это, видела в зеркале и слышала от людей. Подстриглась в парикмахерской на улице Советской, не в той дешевой, куда ходила раньше, а в нормальной, где работала молодая девушка Лена. Лена посмотрела на нее, сказала: «У вас красивая форма головы, давайте сделаем каре». Сделали каре с сединой, которую Нина решила не красить. Оказалось, идет.
Шила себе. Первый раз за тридцать лет сшила для себя блузку. Льняную, светло-серую, с небольшим воротником. Надела на работу. Маргарита Аркадьевна, которая принесла в мастерскую пальто, посмотрела и спросила: «Нина Петровна, вы где купили? Красиво так».
- Сама сшила.
- Себе тоже шейте. Вам очень идет.
Нина стала шить себе. Постепенно весь гардероб менялся. Не быстро, не радикально. Просто то, что стало некрасивым, не надевала, а взамен появлялось то, что сама делала. К октябрю она выглядела иначе. Не моложе, нет. По-другому. Точнее.
Виктор это замечал. Ничего не говорил, но замечал. Иногда смотрел на нее во время ужина дольше обычного.
Она с ним разговаривала спокойно, без напряжения, которое было раньше. Готовила, убирала, это никуда не делось. Но уже не так, как будто это единственное ее содержание. Просто часть жизни, не вся жизнь.
***
В октябре к ней пришли три женщины, жены коллег Виктора. Нина не сразу поняла это, только в конце разговора одна из них сказала: «Мы слышали про вас от Сергея Николаевича, он сказал, что жена его коллеги открыла мастерскую, очень хвалили».
Нина записала их, назначила время. Когда они ушли, она улыбнулась и ничего не стала с этим делать.
Дома за ужином не упомянула.
***
Зима прошла в работе. Нина не считала часы, не следила за выходными. В «Светелке» было тепло, хозяйка дома поставила хороший радиатор по просьбе, клиентки приходили и уходили, Людмила заходила почти каждый день, пила чай и разговаривала, иногда помогала с простым. Нина платила ей за помощь, сестра сначала отказывалась, потом взяла. Они никогда не говорили о деньгах так просто, это было новое.
К февралю Нина взяла помощницу. Молодую женщину Аню, двадцать девять лет, умела шить, работала раньше на фабрике. Аня была тихая, аккуратная, хорошо понимала задачу. Нина учила ее, как делала мама когда-то: показывала руками, не объясняла словами.
В марте, ровно через год после той вечерней ссоры, Нина стояла у окна в «Светелке», смотрела на улицу Трехсвятскую. Была оттепель, лужи блестели, по тротуару шли люди в расстегнутых куртках. Хорошее было утро, тихое.
Аня раскраивала что-то за столом.
- Нина Петровна, - позвала она. - Здесь к вам.
Нина обернулась.
В дверях стоял Виктор.
Она не сразу его узнала. Не потому что он сильно изменился, просто она отвыкла видеть его в ее пространстве. Дома они жили параллельно, почти не пересекались, ужинали иногда вместе, иногда нет. Он никогда не приходил в мастерскую.
- Витя.
- Здравствуй, - сказал он.
Голос у него был другой. Нина не сразу поняла, в чем разница, потом поняла. Он не давил. Просто говорил.
- Аня, - сказала Нина. - Возьми перерыв, пожалуйста.
Аня кивнула, вышла. Виктор стоял у двери, оглядывал комнату. Три окна, фиалки на подоконнике, вешалка с готовыми вещами, ткани на стеллаже. Машинка Нины у окна. Всё как есть.
- Хорошо тут, - сказал он. Это прозвучало неловко. Он это почувствовал, кашлянул.
- Садись, - сказала Нина.
Она убрала ткань со стула у стола, поставила. Он сел. Она осталась стоять у окна.
- Я зашел... - он начал и остановился.
- Да?
- Ты давно не дома. Вернее, дома, но...
- Я понимаю, что ты имеешь в виду.
Он посмотрел на нее. Что-то в его лице было незнакомое. Нина смотрела на него внимательно и думала: шестьдесят лет, а выглядит старше. Похудел немного. Рубашка не очень хорошо выглажена.
- Нина, - сказал он. - Я без тебя... не очень. Понимаешь.
- Что значит не очень?
- Ну, - он потер лоб. - Готовлю плохо. Дома... непорядок.
Нина молчала.
- Я думаю, что, может, ты... - он не договорил, но смысл был понятен.
Она подошла к машинке. Взяла нитку, потрогала пальцами. Машинка стояла заправленная, с начатым изделием под лапкой.
- Витя, - сказала она. - Ты помнишь, что сказал год назад? Что я пугало.
Он не ответил.
- Я тогда смотрела на себя в зеркало. Долго. И не могла понять, кто это. Не потому что страшная. А потому что пустая. - Она говорила спокойно, не с обидой, просто как факт. - Я жила тридцать лет и не была там. Понимаешь? Не было меня.
- Нина...
- Подожди. Я не обвиняю. Это не разговор про твою вину. Я просто объясняю. - Она наконец повернулась к нему и посмотрела. - Знаешь, Витя, я ведь только сейчас поняла, какая я на самом деле. Что мне интересно. Что у меня есть. И мне с собой очень интересно. Понимаешь?
Он смотрел на нее. Долго.
- Так ты не...
- Я не знаю, - сказала она честно. - Я не думаю сейчас об этом. Я думаю про платье, которое надо доделать до пятницы. Про Аню, которую надо научить обметке. Про ткань, которую заказала и не привезли еще.
- Это всё у тебя в голове.
- Да. И мне это нравится. - Она чуть помолчала. - Прости, Витя.
Он встал. Медленно. Постоял. Потом сказал:
- Ты изменилась.
- Я знаю.
- Тебя не узнать.
- Я знаю и это.
Он пошел к двери. У порога остановился, не обернулся.
- Борщ хоть иногда оставляй, - сказал он. - Я твой борщ не умею варить.
Нина не ответила ничего. Он вышел.
Она стояла у окна и смотрела, как он идет по улице. Пальто серое, шапка, руки в карманах. Прямая спина, которую она когда-то любила. Он свернул за угол и исчез.
В дверях появилась Аня.
- Можно?
- Да, заходи. - Нина опустилась на стул у машинки. - Давай ту блузку, которую ты вчера начала. Покажешь, как обметала рукав.
За окном в мастерскую заходила новая клиентка. Нина слышала, как она говорит с Аней в прихожей, объясняет что-то, голос нерешительный, немного растерянный. Так всегда бывало в первый раз. Нина знала это по себе.
- Нина Петровна, - позвала Аня. - Здесь по записи, Вера Николаевна.
- Пусть заходит, - отозвалась Нина. - Я сейчас.
Она поправила иглу, проверила нитку. Машинка стояла готовая, ждала. За окном было солнечно, март уже почти настоящий, и свет в трех окнах «Светелки» был хорошим, рабочим светом.
Вошла женщина, примерно ее возраста, в пальто, немного смущенная. Смотрела на комнату, на ткани, на машинку.
- Добрый день, - сказала Нина. - Садитесь. Расскажите, что вам нужно.
Женщина села. Начала говорить, сначала неуверенно, потом понемногу разошлась. Нина слушала и видела уже, что может выйти. Видела ткань, крой, то, как это будет сидеть. Руки знали.
Она взяла карандаш и стала записывать.