- Мама, ну ты же понимаешь, что на этой машине уже стыдно ездить. Всем людям как людям, а мы на развалюхе.
Валентина Ивановна стояла у плиты спиной к столу и мешала суп. Она слышала каждое слово, которое произносил Сергей, слышала, как он прихлебывает чай, слышала, как Лена молчит, и это молчание было привычным, почти домашним. Дочь давно научилась не перебивать мужа.
- Иномарка нормальная стоит сейчас тысяч восемьсот, не меньше. Хорошая, не какое-нибудь корыто. Я посмотрел, есть варианты.
Валентина Ивановна обернулась. Сергей сидел, развалившись на стуле, закинув ногу на ногу, и смотрел в телефон. Тридцать восемь лет мужику, широкие плечи, красивое, в общем-то, лицо. Только вот выражение на этом лице было всегда одинаковым. Снисходительным.
- Я слышу тебя, Сережа, - сказала она ровно.
- Ну и что думаешь?
- Думаю, суп сейчас закипит.
Он усмехнулся. Лена подняла глаза от кружки, посмотрела на мать, потом снова опустила взгляд. Ей было тридцать четыре года, и она носила эту свою усталость как пальто не по размеру, слишком большое, сползающее с плеч.
На улице был конец марта, снег уже почти сошел, и в кухню тянуло сырым полем. Дом стоял на краю поселка, в тридцати километрах от города. Валентина строила его пятнадцать лет назад с идеей, что тут будет жить семья. Большой участок, оранжерея в углу, яблони вдоль забора. Она сама выбирала каждый кирпич.
- Восемьсот тысяч, - повторил Сергей, кладя телефон на стол лицом вниз. - Это не такие большие деньги, если подумать. Можно взять в кредит, ты поручишься.
- Нет, - сказала Валентина Ивановна.
- Что нет?
- Нет, я не стану поручителем по кредиту.
Сергей посмотрел на нее с таким видом, будто она сказала что-то несуразное. Лена тихо поставила кружку на стол.
- Мам, - начала она.
- Лена, суп достань тарелки, пожалуйста.
Лена встала. Сергей не двинулся с места. Он смотрел в окно, туда, где за почерневшим от влаги забором была дорога и поле, и вид у него был оскорбленный.
Валентина Ивановна разлила суп по тарелкам и подумала, что эта кухня пахнет сейчас так же, как пахла десять лет назад, когда она только достроила дом и была счастлива. Пахло луком, укропом, немного сыростью от оранжереи за стеной. Тогда этот запах казался ей запахом дома. Теперь он казался запахом усталости.
***
Оранжерея была ее местом.
Она устроила ее в пристройке с южной стороны, сама покупала стекло для рам, сама тащила мешки с землей. Там стояли горшки с геранью, с фикусами, с каким-то странным суккулентом, который она привезла с выставки три года назад и так и не смогла вспомнить его название. На полках вдоль стены теснились рассада помидоров, петуния в кассетах, и в дальнем углу, на отдельном столике, ее любимые орхидеи.
Цветочные магазины она открыла давно, когда Лене было двенадцать и когда стало совсем ясно, что на зарплату воспитателя в детском саду, которую она получала до этого, не прожить. Муж умер, когда Лене не исполнилось и шести, умер быстро и нелепо, от инфаркта в сорок два года, и Валентина осталась одна с дочерью, с маленькой квартирой в городе и с умением растить цветы, которое ей досталось от матери.
Она начала с одного киоска на рынке. Потом второй, потом третий. К тому времени, как Лена окончила школу, у Валентины было пять точек по всему городу и небольшой склад-холодильник для опта. Она не спала ночами, ездила на оптовые базы в пять утра, сама составляла букеты, сама вела бухгалтерию. Руки всегда пахли землей и немного флористической пеной, и она привыкла к этому запаху как к части себя.
На дом она копила отдельно, откладывая каждый месяц, сколько получалось. Дом стал ее итогом, ее точкой, куда сходились все нитки жизни. Она думала тогда, что дети Лены будут бегать по этому участку. Что тут будет шумно и тесно и хорошо.
Детей у Лены и Сергея не было. Они говорили, что не время, что сначала нужно встать на ноги, что всему свое время. Сергей говорил это особенно уверенно.
В оранжерее Валентина Ивановна проводила утра. Просыпалась в шесть, когда дом еще спал, заваривала кофе и шла туда с кружкой. Поливала, рыхлила, разговаривала с орхидеями. Это не было чудачеством. Это была необходимость.
***
Родители Сергея появились в доме два года назад.
Сначала это подавалось как временное. Галина Степановна, свекровь, сломала ногу и нуждалась в уходе, а их городская квартира была на четвертом этаже без лифта. На месяц, максимум на два. Сюда же переехал Николай Петрович, тесть, тихий мужчина, который целыми днями смотрел телевизор в гостиной и ни о чем не просил, но занимал пространство уже самим своим присутствием.
Галина Степановна выздоровела через три месяца. Но не уехала.
Она была из тех женщин, которые умеют устраиваться. Быстро нашла в доме свой угол, свои любимые чашки, свое время за обеденным столом. С Валентиной Ивановной она держалась ровно, без открытой враждебности, но с тем особым видом гостьи, которая знает, что ее здесь терпят, и слегка обижена этим знанием. Иногда делала замечания по поводу готовки. Иногда переставляла вещи в кухонных шкафах и потом долго и подробно объясняла, почему так удобнее.
Валентина Ивановна платила за всё. За электричество и воду, за газ, за интернет. Давала Лене деньги на продукты, потому что Лена не работала, а Сергей работал непостоянно, то на одном месте, то на другом, и всегда находил объяснение, почему последнее место было недостойно его способностей. Раз в месяц приезжала уборщица Тамара, которой тоже платила Валентина.
Сама она жила на деньги от магазинов. Дело шло средне, цветочный рынок менялся, конкуренция росла, но жить было можно. Хорошо жить. Если бы не этот дом, не эти шесть человек, которые в нем расположились как в гостинице с полным пансионом.
Она не сразу поняла, когда именно что-то сломалось. Это было как с деревом, которое гниет изнутри. Снаружи всё зелено, а внутри уже пусто.
***
В апреле Лена пришла к ней в оранжерею.
Валентина Ивановна сидела на низком табурете и пересаживала молодой фикус в горшок побольше. Земля пахла влагой и чем-то живым, и руки были по локоть в черной смеси торфа и песка. Она услышала скрип двери и не обернулась.
- Мам, можно?
- Заходи.
Лена вошла, огляделась, как будто впервые видела это место. Хотя она знала оранжерею с детства, тут ничего не менялось принципиально, разве что орхидей стало больше.
- Ты злишься? - спросила Лена.
- На что?
- На то, что Сережа сказал про машину.
Валентина Ивановна вдавила земляной ком в горшок, потрамбовала пальцами по краям.
- Я не злюсь, Лена.
- Он просто расстроился. У него коллеги все ездят на нормальных машинах, и ему...
- Лена, - перебила она мягко, - мы можем поговорить о другом?
Дочь замолчала. Она стояла у стеллажа и трогала пальцем лист герани. Герань называлась «Пеларгония Атлас», лист у нее был бархатистый, с темным кольцом.
- Я хочу спросить тебя кое-что, - сказала Валентина Ивановна, откладывая совок. - Только честно. Ты собираешься когда-нибудь выйти на работу?
Тишина. Лена убрала руку от листа.
- Ну, мы думаем. Вот Сережа найдет нормальное место, тогда и я смогу...
- Тебе тридцать четыре года.
- Мам.
- Я просто говорю. Тридцать четыре года, ты окончила институт, у тебя диплом экономиста. Ты не работаешь четыре года. Четыре, Лена.
Лена скрестила руки на груди. Это был ее жест с подросткового возраста, жест обороны.
- Ты говоришь это как будто я виновата.
- Я не говорю, что ты виновата. Я спрашиваю, что ты планируешь.
- Мы планируем. Просто сейчас не лучший момент.
Валентина Ивановна посмотрела на дочь долго, до тех пор, пока Лена не отвела взгляд. Потом взяла лейку и пошла к поддону с орхидеями.
- Хорошо, - сказала она. - Иди, я закончу тут.
Лена постояла еще немного и ушла. Скрипнула дверь. За стеклом оранжереи небо было белым, еще зимним, хотя уже апрель, и яблони стояли без листьев, голые и терпеливые.
Валентина Ивановна поливала орхидеи и думала о том, что где-то потеряла нить. Что-то сделала не так, когда-то давно, и дочь выросла вот такой. Красивой, доброй по натуре, но совершенно не умеющей держать себя сама. Ждущей, что кто-то придет и сделает. Сначала мать, потом муж, потом снова мать.
***
В мае случился первый настоящий разговор с Сергеем. Не про машину, про всё.
Валентина Ивановна вернулась с оптовой базы около восьми вечера. Занесла в кухню пакеты, поставила чайник, услышала из гостиной голоса. Николай Петрович и Сергей смотрели футбол. Галина Степановна сидела в своей комнате. Лена, по обыкновению, была где-то наверху.
Она разобрала пакеты, сделала себе чай, присела. Ноги гудели. За день она объехала три магазина, провела переговоры с новым поставщиком тюльпанов из Голландии, разобралась с налоговой декларацией. Ей было пятьдесят восемь лет, и она устала.
Сергей пришел на кухню за пивом. Открыл холодильник, достал бутылку, и уже хотел уйти, но остановился.
- Валентина Ивановна, я хотел поговорить.
- Садись.
Он сел. Открыл бутылку, отхлебнул.
- Вы обиделись на то, что я сказал про машину. Я понимаю. Но мне кажется, вы не смотрите на ситуацию реально.
- Расскажи мне, как смотреть реально.
- Ну, мы же семья. Семья помогает друг другу. Вы помогаете нам, а мы... мы тоже...
- Вы тоже что, Сережа?
Он замолчал. Потер пальцем этикетку на бутылке.
- Ну, мы живем вместе, ведем хозяйство.
- Хозяйство ведет Тамара, которую я нанимаю и которой плачу три тысячи в месяц. Продукты покупает Лена на деньги, которые я даю. Коммуналку, интернет, газ, воду, электричество, всё это плачу я. Скажи мне, что именно делаешь ты?
Сергей поднял глаза. В них было что-то такое, что она умела читать в людях уже много лет. Обида, смешанная с ощущением, что его только что оскорбили незаслуженно.
- Я ищу работу. Это непросто в нынешних условиях.
- Ты ищешь работу полтора года. До этого ты работал восемь месяцев на складе логистической компании, до этого полгода в какой-то фирме по продаже программ. Я ничего не перепутала?
- Там были проблемы с руководством.
- Может быть. Но ты сейчас не работаешь. Лена не работает. Мои деньги уходят на содержание шести человек, включая твоих родителей. Это продолжается два года. Я хочу, чтобы ты знал, что я вижу эту картину целиком.
Сергей встал. Лицо у него было красным.
- Значит, мы вам в тягость.
- Я не сказала этого.
- Именно это вы и сказали.
- Сережа, сядь.
Он не сел.
- Лена расстроится, когда услышит этот разговор.
- Лена будет знать об этом разговоре от меня, не от тебя.
Он ушел. Тяжело, с нажимом ставя ноги на пол. Бутылку оставил на столе.
Валентина Ивановна сидела с кружкой чая, уже почти остывшего, и чувствовала, как в груди что-то сжалось и не хочет отпускать. Не злость. Скорее усталость от того, что этот разговор надо было провести гораздо раньше.
***
Лена пришла ночью. Постучала в дверь комнаты, и по стуку было понятно, что она плакала.
Валентина включила ночник, сказала заходи. Лена вошла в халате, с мокрыми глазами, с тем видом, который у нее был с детства, когда что-то шло не так. Напоминала маленькую девочку, хотя уже давно не была ею.
- Сережа сказал, ты хочешь нас выгнать.
- Я ничего такого не говорила.
- Но ты сказала, что мы тебе в тягость.
- Я сказала, что хочу, чтобы он это понимал. Садись.
Лена поджала ноги на краю кровати. В комнате пахло лавандовым кремом и немного пылью, как в любой спальне, где давно не открывали окно.
- Мам, мы стараемся.
- Ты стараешься сделать что?
- Ну, жить. Не ссориться. Поддерживать.
- Лена, я не нуждаюсь в поддержке. Я нуждаюсь в том, чтобы мои взрослая дочь и зять были самостоятельными людьми. Это разные вещи.
- Ты говоришь, как будто мы дети.
- Нет. С детьми говорят иначе. С детьми терпеливее.
Лена обхватила руками колени. Молчала. Ночник бросал желтый круг на потолок, и тени в комнате были мягкими.
- Я боюсь, - сказала Лена вдруг, совсем тихо.
- Чего боишься?
- Не знаю. Что не справлюсь. Что выйду на работу и не потяну, что я уже ничего не умею толком, что... Я не знаю.
Это было честно. Валентина Ивановна почувствовала, как что-то в ней чуть отпустило.
- Ты умеешь считать, - сказала она. - Ты умеешь работать с таблицами. Ты неплохо разбираешься в людях, когда хочешь. Это не ничего.
- Четыре года прошло.
- Ничего не пропало за четыре года, Лена. Ты просто не пользовалась.
Дочь подняла глаза.
- Ты хочешь, чтобы мы съехали.
Валентина Ивановна не ответила сразу. Она смотрела в окно, за которым была темная апрельская ночь, и думала о том, что правда иногда просит слова вслух, даже когда ты давно ее знаешь.
- Я хочу, чтобы вы жили своей жизнью. Да.
Лена встала. Ушла молча. Дверь закрыла осторожно, без хлопка, и это было почти хуже, чем если бы хлопнула.
***
Следующие две недели были тихими и напряженными. Такими, когда все всё понимают, но никто не говорит. Галина Степановна стала подчеркнуто вежливой, что было хуже обычного. Николай Петрович не изменился. Сергей ходил с видом оскорбленного достоинства и за столом говорил только необходимое.
Лена старалась быть посередине, что получалось у нее плохо. Она то слишком ласково разговаривала с матерью, то вдруг замолкала надолго и смотрела куда-то сквозь людей. Валентина Ивановна знала этот взгляд. Это был взгляд человека, который что-то решает.
В середине мая Валентина Ивановна поехала в город и встретилась с подругой Ниной. Они были знакомы тридцать лет, с той поры, когда работали в одном учреждении и носили одинаковые синие халаты. Нина давно была на пенсии, жила одна в двухкомнатной квартире и каждое лето ездила то в Крым, то в Карелию, то куда глаза глядят.
Они сидели в кафе у реки, пили кофе с молоком, и Валентина рассказывала. Долго, спутанно, несколько раз возвращаясь назад, чтобы объяснить детали.
Нина слушала и не перебивала. Потом сказала:
- Ты сама-то когда последний раз куда-нибудь ездила?
- В каком смысле?
- Ну, ездила. Не по делам, не на базу. Просто так. Посмотреть что-нибудь.
Валентина подумала.
- Года три назад ездила в Суздаль. С Лидой из второго магазина. Мы на выходные.
- Три года, - повторила Нина. - И тебе не кажется, что это ненормально?
- Мне кажется, что многое стало ненормальным, но я не понимаю, с какого конца начинать.
- С любого, - сказала Нина и отпила кофе. - Главное, начать.
***
В июне она сказала это вслух. Всем, за ужином.
Это получилось не так, как она планировала. Она собиралась поговорить сначала с Леной отдельно, потом с Сергеем. Но за столом возник обычный разговор ни о чем, Галина Степановна упомянула, что надо бы починить кран в ванной, Сергей сказал, что надо вызывать мастера, и Валентина Ивановна вдруг почувствовала, что если не скажет сейчас, то не скажет никогда.
- Я хочу, чтобы вы начали искать жилье, - сказала она.
Тишина опустилась на стол как крышка.
- Что? - спросила Галина Степановна.
- Всем вам. Я прошу вас найти жилье и съехать. Я готова дать вам время, три месяца, мне кажется, этого достаточно.
Лена смотрела в тарелку. Сергей отложил вилку.
- Вы серьезно?
- Совершенно серьезно.
- Вы выгоняете нас.
- Я прошу вас начать жить самостоятельно. Это разные вещи.
- Это одни и те же вещи, - сказал Сергей, и голос у него был уже другим, плотным, с нажимом. - Вы выставляете нас на улицу.
- У вас есть квартира в городе.
- Там живет мой племянник, вы это знаете.
- Племянник может съехать. Или вы можете снять жилье. У вас три месяца.
Галина Степановна отодвинула тарелку. Вид у нее был такой, будто ей только что сообщили что-то оскорбительное.
- Вы понимаете, что мы пожилые люди?
- Галина Степановна, вам шестьдесят два года. Николаю Петровичу шестьдесят пять. Мне пятьдесят восемь. Мы все примерно одного поколения.
- Это совсем другое.
- Чем другое?
Галина Степановна не ответила. Она встала, взяла тарелку и ушла из кухни.
Николай Петрович, который за весь ужин не произнес ни слова, аккуратно вытер рот салфеткой и тоже встал.
- Спасибо за ужин, - сказал он тихо. И это было единственное, что он сказал.
Они остались втроем. Лена подняла наконец взгляд.
- Мам, ты понимаешь, что ты сейчас сделала?
- Да, понимаю.
- Это нечестно.
- Лена.
- Нет, нечестно. Мы живем тут, мы помогаем, мы...
- Стоп, - перебила Валентина Ивановна, и в голосе у нее появился тот тон, которого давно не было. Твердый, без извинений. - Не надо говорить, что вы помогаете. Вы живете здесь на мои деньги. Я кормлю шесть человек, плачу за всё, и это длится уже очень долго. Я не говорю, что вы плохие люди. Я говорю, что мне это нужно прекратить.
- Значит, мы тебе не нужны.
- Мне нужна моя дочь. Мне не нужно быть всеобщей кормилицей.
Лена встала так резко, что стул скрипнул по полу. Сергей не смотрел на мать. Он уставился в скатерть, и в скулах у него двигалось что-то напряженное.
- Мы найдем жилье, - сказал он наконец. - Не беспокойтесь.
В этих словах было что-то такое, чего Валентина не смогла бы назвать точно. Не угроза. Скорее желание уйти с достоинством, которого не было.
***
Следующие недели она называла про себя «осадными». Не потому что было что-то открытое, громкое. Скорее наоборот. Всё стало подчеркнуто тихим и вежливым, как в доме, где ждут чего-то неприятного и делают вид, что не ждут.
Лена разговаривала с ней коротко и по делу. Передай соль, мам. Спокойной ночи, мам. Сережа спрашивает, можно ли взять твою дрель. Галина Степановна смотрела на Валентину с видом человека, которого обидели незаслуженно. Николай Петрович по-прежнему смотрел телевизор.
Однажды вечером Валентина стояла у окна в оранжерее и смотрела, как за стеклом темнеет. Суккулент на столике цвел, выбросил тонкую розовую стрелку с маленькими звездочками на конце. Она так и не знала его имени. Спросить в интернете было лень, и она звала его просто «маленький», и это казалось ей достаточным.
Зазвонил телефон. Нина.
- Ну как там у тебя?
- Тихо. Как перед грозой.
- Это нормально. Ты не передумала?
- Нет.
- Хорошо, - сказала Нина. - Слушай, я тут подумала. Помнишь, я рассказывала про тур по Золотому кольцу? Там есть вариант на две недели. Суздаль, Владимир, Ростов Великий, Ярославль. Нормальные гостиницы, маленькая группа, не автобус со старушками, а нормальный тур. Я хотела осенью, но можно и раньше.
Валентина Ивановна помолчала.
- Мне нужно сначала решить всё здесь.
- Я знаю. Просто держи в голове.
После звонка она долго стояла с телефоном в руке. Суздаль. Она была там три года назад, в ноябре, с Лидой, и они ходили по монастырям под мелким дождем, и было холодно, но хорошо. Такое хорошо, когда ты ни о чем не думаешь, потому что некогда, потому что всё вокруг другое и чужое, и можно просто смотреть.
***
В июле Лена пришла снова.
На этот раз не ночью, а утром, когда Валентина Ивановна была в оранжерее с кофе. Лена вошла без стука, что само по себе было необычно, и встала у двери. Вид у нее был другой. Не плаксивый, не оборонительный. Просто напряженный.
- Я устраиваюсь на работу, - сказала она.
Валентина Ивановна медленно опустила кружку на полку.
- Куда?
- В бухгалтерию. Небольшая фирма, знакомая порекомендовала. Испытательный срок три месяца. Зарплата небольшая, но это старт.
- Лена.
- Что?
- Хорошо.
Дочь смотрела на нее, как будто ждала другого. Может, похвалы, может, объятий. Может, просто чего-то большего, чем это короткое слово.
- Ты не скажешь, что это из-за того, что нам некуда деться?
- А это не так?
- Не только.
Валентина кивнула. Это она поняла по голосу. Что-то в Лене поменялось, хотя это было похоже не на перемену, а на обнажение. Как будто верхний слой счистили и под ним оказалось что-то живое, немного испуганное, но живое.
- Я рада, - сказала Валентина.
Лена кивнула и ушла.
Суккулент на столике стоял с той же розовой стрелкой. Она уже немного увяла, но не упала. Держалась.
***
К августу стало ясно, что жилье они нашли. Сергей договорился с племянником, тот освобождал их городскую квартиру. Галина Степановна и Николай Петрович съезжали отдельно, к какой-то сестре в соседний район.
Это происходило постепенно, коробками. Сначала уехали вещи Галины Степановны, потом мебель из той комнаты, которую занимали старшие. Николай Петрович паковал молча, аккуратно, как всё делал. Однажды, когда они остались на кухне вдвоем, он вдруг сказал:
- Вы правы. Я понимаю, хоть она и не говорит.
- Кто не говорит?
- Галя. Она понимает, но ей тяжело.
Валентина Ивановна налила ему чаю.
- Вам не тяжело?
Николай Петрович пожал плечами.
- Я всю жизнь перевозился с места на место. Привык.
Они выпили чай молча. Это был хороший молчание, без напряжения.
Сергей уезжал в другой день. Забрал инструменты из гаража, какие-то свои ящики. Перед отъездом зашел в кухню, где Валентина Ивановна стояла у плиты.
- Значит, всё.
- Ключи оставь на столе.
Он положил ключи. Помолчал.
- Вы думаете, мы не справимся.
- Я думаю, что вы справитесь. Именно поэтому.
Он ушел. Машина завелась во дворе, потом звук затих. Валентина Ивановна стояла у плиты и слышала, как дом стал другим. Не тихим, нет. Он всегда был домом, где много пространства. Просто теперь это пространство было ее.
Лена уезжала последней. Стояла в дверях с сумкой, смотрела на мать, и глаза у нее были такими, каких Валентина давно не видела. Растерянными и взрослыми одновременно.
- Ты будешь звонить? - спросила Лена.
- Буду. И ты звони.
- Мам, я не понимаю, зачем это всё надо было делать так.
- Иначе не умею.
Лена кивнула. Они обнялись на пороге. Лена пахла тем же шампунем, что и в детстве, и это было почти невыносимо, но Валентина держалась.
- Позвони, как доедешь.
- Позвоню.
Лена ушла. Калитка щелкнула. Машина Сергея скрылась за поворотом.
***
Дом опустел к концу августа.
Валентина Ивановна ходила по нему первые дни и не узнавала звуки. Каждый скрип половицы отдавался иначе. В гостиной было непривычно светло, потому что никто не задергивал штору. В ванной стояли только ее вещи, и это казалось странным, хотя должно было казаться нормальным.
Она выходила в оранжерею рано и сидела там долго. Поливала, пересаживала, что-то подрезала. Суккулент отцвел и стоял тихо, без стрелки, просто круглый и довольный. Орхидеи готовились к осени, листья стали плотными, темными.
Нина позвонила в конце августа.
- Ты как?
- Странно. Хорошо, но странно.
- Это нормально. Слушай, тур я уже взяла. На сентябрь. Ты едешь?
Валентина Ивановна сидела на террасе. Вечер был теплым, последним таким теплым в этом году. Яблони стояли тяжелые, с плодами, и запах был такой сладкий, что кружилась голова.
- Еду, - сказала она.
А потом она долго сидела и думала о том, что, наверное, надо продать дом.
Мысль пришла не как решение, а как что-то, что уже было принято без нее, где-то внутри, просто еще не было произнесено. Дом был слишком большим для одной. Он требовал денег, ухода, времени. И он нес в себе столько смыслов, которые уже не совпадали с тем, чем она сейчас была.
Она строила его для семьи. Семья выросла и разъехалась. Это была не трагедия. Это было просто так, как оно есть.
***
Риелтора она нашла через знакомых. Молодая женщина, деловитая, с планшетом, приехала, осмотрела, сказала, что дом хороший, участок большой, продастся быстро.
- Вы уверены, что хотите продать? - спросила она, потому что, наверное, что-то прочитала на лице.
- Уверена, - сказала Валентина Ивановна.
Квартиру она присматривала параллельно. Небольшую, в городе, не в центре, но с видом на парк. Двухкомнатную, потому что всё-таки хотелось, чтобы была комната для Лены, когда Лена будет приезжать. Это оказалось важным.
Лена позвонила в сентябре, когда Валентина уже вернулась из тура. Они поговорили долго, первый раз за несколько месяцев говорили долго.
- Как ты там?
- Нормально. Работаю. Устаю.
- Устаешь хорошо или плохо?
Лена помолчала.
- Наверное, хорошо. Странно, что хорошо, но так. Коллеги нормальные. Я начала разбираться в программе, там не так страшно, как казалось.
- Я рада.
- Мам, ты правда продаешь дом?
- Договор подписала на той неделе.
Долгое молчание.
- Это твой дом. Ты его строила.
- Я знаю.
- Тебе не жалко?
Валентина Ивановна стояла у окна в пустой гостиной. Стены были голые. Коробки с вещами стояли вдоль стены. Она уже паковалась, хотя переезд был через две недели.
- Жалко, - сказала она честно. - Конечно, жалко.
- Мам.
- Но я переезжаю в квартиру с видом на парк. И там будет комната для тебя.
Лена замолчала. Потом произнесла тихо:
- Правда?
- Правда. Приедешь смотреть?
- Приеду.
Они немного помолчали, каждая у своего телефона, и в этом молчании не было ничего плохого.
***
Тур по Золотому кольцу занял двенадцать дней.
Они ехали с Ниной в небольшой группе, человек двенадцать, в хорошем автобусе. Гид была молодой женщиной с голосом, поставленным на открытом воздухе, и она умела рассказывать так, что хотелось слушать даже стоя под моросящим дождем.
Суздаль встретил их белыми монастырскими стенами и запахом мокрой травы. Они пошли пешком вдоль Каменки, маленькой реки, и Валентина Ивановна смотрела на отражение куполов в воде и думала о том, что когда-то читала, что художники специально ездили сюда писать этот свет. Она видела теперь, какой свет. Мягкий, северный, немного грустный, но очень чистый.
Во Владимире они стояли у Золотых ворот, и Нина сфотографировала ее так, что она сама не сразу узнала себя на экране. На фотографии была женщина в светлом плаще, с немного растрепанными ветром волосами, и она смотрела куда-то в сторону и улыбалась. Не в камеру, просто так, от чего-то своего.
- Хорошо получилась, - сказала Нина.
- Я постарела.
- Да перестань. Ты хорошо выглядишь.
- Я не расстраиваюсь, просто констатирую.
В Ярославле они ели уху на набережной, горячую, с белым хлебом, и Волга была широкой и серой под низким небом, и было хорошо. Просто хорошо, без причины, без достижения.
Она звонила Лене каждые два-три дня. Звонки были короткими, но каждый раз в голосе у Лены было что-то другое. Как будто кто-то понемногу продолжал счищать тот верхний слой. И под ним появлялось всё больше живого.
***
Переезд состоялся в октябре.
Квартиру она нашла в старом доме на тихой улице. Второй этаж, окна во двор, в дворе росли липы, уже почти облетевшие. Из окна спальни был виден парк. Не большой, просто квартал зелени, но это было достаточно.
В первый вечер она ходила по квартире, включала и выключала свет, открывала шкафы, слушала, как работает вода в кранах. Всё это было новым и только ее.
Орхидеи она перевезла отдельно, в специальных пакетах. Расставила на подоконнике в гостиной. Суккулент без имени получил место на кухонном окне.
Лена приехала в первые выходные.
Они пили чай на кухне, и Лена смотрела на суккулент.
- Это что?
- Не знаю как называется. Уже три года не знаю.
- Можно в интернете посмотреть.
- Можно. Но мне кажется, он уже привык, что безымянный.
Лена улыбнулась. Это была ее обычная улыбка, не та, натянутая, которая появилась несколько лет назад. Настоящая.
- Ты как? - спросила Валентина Ивановна.
- Меня взяли на постоянное место. После испытательного.
- Поздравляю.
- Сережа тоже устроился. Серьезное место, не буду сглазить, но кажется, нормальное.
- Хорошо.
- Мы снимаем квартиру. Небольшую, но нашу. Там стены белые и пахнет чужим, пока. Но я купила горшок с геранью, как у тебя.
Валентина Ивановна посмотрела на дочь.
- Это была «Пеларгония Атлас».
- Я знаю. Я запомнила.
Они помолчали. Чай остывал. За окном кухни была осенняя улица, редкие прохожие, желтые листья на мокром тротуаре.
- Мам, ты не жалеешь?
Валентина Ивановна подумала.
- О доме жалею, - сказала она. - Там была хорошая оранжерея.
- Просто об оранжерее?
- Нет, не просто. Но жалеть можно и двигаться одновременно. Это не мешает.
Лена смотрела на нее так, как дети иногда смотрят на родителей, когда видят в них человека, а не только маму. С удивлением, немного неловко.
Потом встала, чтобы налить еще воды в чайник.
***
В ноябре Нина позвонила снова.
- Слушай, тут санаторий в Ессентуках. Две недели, путевка со скидкой, если брать сейчас. Ты как?
- Когда?
- Декабрь. Перед Новым годом.
Валентина Ивановна стояла у окна и смотрела, как во дворе, под голыми липами, кто-то ведет собаку. Собака была рыжей и большой и шла важно, не торопясь.
- Беру, - сказала она.
Она положила телефон и долго смотрела на суккулент. Тот стоял на подоконнике и был собой, без имени, без претензий, без истории, которую ему кто-то рассказал бы. Просто рос, как умел.
За окном начинался дождь. Первые капли постучали по стеклу, и Валентина Ивановна почувствовала, как что-то в груди стало легче. Не радость, не облегчение. Что-то тише. Похожее на то, как бывает, когда долго ждешь и наконец можно перестать ждать.
Она пошла на кухню, поставила чайник и начала думать, что взять с собой в Ессентуки.