Тайга умеет хранить свои тайны так же скрытно, как и сама природа. Она принимает в свои объятия тех, кто приходит с искренним сердцем — охотников, учёных, странников. И не выпускает тех, кто осмеливается заглянуть слишком глубоко. Её молчание тяжелее любого слова, её тени казались плотнее самой тьмы, а её память растянулась так далеко, что её границы исчезают за горизонтом человеческого восприятия.
Здесь, среди бескрайних рядов высокого кедра, увитых мхом и лишайником, среди лиственниц и ржавых остатков прошедших лет, время течёт иначе. Медленно, вязко, будто застывает в смоле, сочащейся из древних древесных ран. Ергак-Таргак-Тайга — это не просто горный массив на карте. Это граница между двумя мирами. Место, где человеческие законы теряют свою власть и уступают законам природы. Там, на каменистых перевалах, ветер свистит, разговаривает на языках, которым никто не обучался, а в глубине ущелий эхо отдаёт ответами голосам, которых в этих местах не было никогда. Здесь рождаются легенды. Не выдумки и фантазии, а реальные истории, оставленные теми, кто однажды возвращался, чтобы рассказать о своих переживаниях. А те, кто не вернулся, просто исчезают, словно растворяются в тёмной, глухой тайге.
В июне, когда снег сходит с вершин и вся природа взрывается зеленью, когда ручьи ревут, а воздух насыщен запахом сырой коры и прелой хвои, особенно остро ощущается её живительная сила. Когда деревья, земля и скалы — всё дышит, словно само живое существо просыпается ото сна. Лес потягивается, расправляет свои ветви, зевает и сотрясается от невидимых вибраций. И в этот момент лес словно шепчет — тихо, неразборчиво, но кто умеет слушать, услышит.
Тимофей Воронцов знал, как слушать. Он приехал сюда не за славой или богатством, не для приключений, которых в тайге и без этого хватает. Он искал звуки, голоса птиц, что шепчут легенды древности, истории о выживании, о любви, о свободе. Его задачей было запечатлеть их на плёнке, как бы собирая осколки старинного языка, надеясь однажды сложить из них целую речь. Он был учёным, но не холодным аналитиком. Он был романтиком науки. Он видел в числах поэзию, в графиках музыку, в фактах — легенды.
Его лагерь располагался на небольшой поляне у перевала Тайгиш — скромное убежище среди мха и веток. Брезентовая палатка, спальник, немного консервов и диктофон. Ничего лишнего, только то, что необходимо для жизни и работы. Он чётко следил за порядком: верёвки натянуты ровно, каждое устройство стоит на своём месте. Он создавал внутри этого хаоса своего рода порядок — человеческую геометрию на фоне природной анархии. Маленький островок цивилизации посреди безмолвной дикости.
Но тайга не любит таких островов. Она просачивается сквозь ткань палатки, будто невидимая тень, проникает в швы спальника и затягивается в записи, в цифры, в мысли. Она обволакивает всё, растворяет границы, стирает разделение между тобой и её бездонной тьмой. Время здесь течёт иначе. Сверкающие вершины, багровое небо, колючие скалы — всё кажется частью одного живого организма, который просыпается после долгого засыпания. И тогда лес шепчет. Тихо, непонятно. Но тот, кто умеет слушать, услышит. Тимофей не просто слушал — он слышал.
Мир вокруг него говорил на языке, который он старался понять. Он приехал сюда не ради славы или приключений. Он искал голоса прошлого, пульс земли, который прорывался сквозь каждую ветку и камень. Его сердце было наполнено страстью к изучению. Он взял с собой старенький диктофон и записывал всё, что слышал: звуки, шорохи, голоса леса. Он словно собирал осколки древней речи, надеясь однажды составить из них целую легенду, полную смысла и красоты.
У него был свой маленький лагерь на поляне у хребта Арадан. Никаких роскошных приспособлений, только палатка, спальник, немного консервов, диктофон. Всё аккуратно расставлено, всё подчинено его строгому порядку. Каждая верёвка натянута точно, каждое устройство — на своём месте. Этот порядок был его способом подчинить хаос окружающего мира, создать внутри себя островок стабильности. Но тайга не терпит островов. Она проникает в каждую щель, в каждую трещину, в мысли и слова. Она сочится в кассеты, в дневники, в дыхание леса. И превращает всё в один живой организм, который непрестанно меняется, жаждет забрать власть над человеком. И рано или поздно происходит то, что случается со всеми, кто долго смотрит в глаза этой бездны. Человек перестаёт быть гостем. Он становится частью или исчезает вовсе. Исчезает так же тихо, как и пришёл, растворяясь в тёмной тиши.
Что случилось с Тимофеем Воронцовым в те июньские дни 1992 года, никто не знает. Осталась лишь его палатка — невысокая, крепкая, как музейный экспонат. Остались записи, слова, цифры, координаты, оставленные на плёнке. Остались звуки, зафиксированные в моменте: пение птиц, шум леса, дыхание невидимого существа. И остался один вопрос: куда уходят те, кто слишком долго смотрит в глаза тайге?
Ответ на него скрыт за границей человеческого понимания. Легенды стариков гласили, что лес имеет своего хозяина — не метафорического духа из сказок, а настоящего наблюдателя, невидимого стража, что следит за порядком и не допускает, чтобы его тишину легко нарушили. И именно этому загадочному стражу вся тайга доверяет свои тайны. Неспешный, дикой тишиной окружённый, мрачный свет пробивался сквозь густые кроны сосен и кедров, бросая длинные тени между вечно низко нависающими ветвями. В этих краях, где природа живёт по своим непостижимым законам, там, на тропе, что вела вверх по склонам хребтов Передового, заснуть могут лишь те, кто привык жить среди бесконечных теней и шёпота ветра.
А в этот раз лес не проглотил очередного гостя без следа. На поляне, среди вековых деревьев, заметили чужую палатку, словно оставшуюся в цели на случай непогоды или ночной стоянки. То была простая брезентовая палатка, аккуратно натянутая под уклон. Канат, со временем чуть осевший и потерявший свежий блеск, был прикреплён к корню старой лиственницы — как символ надёжности и неподвижности. Вход, к которому чуть прикасались ветки, был закрыт на старую металлическую защёлку — ту самую, что ещё навевает воспоминания о былых армейских годах, прошедших под натиском зимних ветров и земных бурь. Никаких признаков борьбы или паники. Палатка казалась заброшенной, словно находилась здесь безлюдно и тихо долгие годы.
Внутри то, что привлекло взгляд: всё было тщательно сложено и аккуратно размещено. Пачка гречневой крупы в плёнке, пара консервов тушёнки, сухари, запаянный пакет с чаем и несколько плиток известного шоколада «Алёнка». Всё это свидетельствовало о наличии человека, который пришёл сюда с целью хоть временного уединения. Рядом лежали охотничий нож в чехле, пара потёртых биноклей немецкой марки, что помнили ещё советских времён качество и надёжность. На столе — несколько тетрадей, исписанных полевыми заметками, отчёты с наблюдениями, схематические зарисовки, записи о птенцах и маршрутах. На одной из страниц — карта СССР 1980 года с отмеченными маршрутами перелётов птиц.
Там же — портативный кассетник, чуть потрёпанный, но исправный, спокойно лежащий среди предметов, словно находясь тут уже целую вечность. Из личных вещей — паспорт советского образца, свидетельство гражданина того времени и рабочая книжка Института зоологии. Её страницы заполнены координатами маршрутов, а на отдельной полоске — заметки о птицах, миграционных путях и погодных условиях. Куртка защитного цвета с разошедшимся швом на воротнике, очевидно порванная резким рывком или внезапной паникой. Штаны аккуратно лежали у входа. Ботинки стояли рядом, шнурки завязаны. Но самого Тимофея Андреевича Воронцова, молодого учёного-орнитолога, на месте не было.
Он — человек невысокого роста с сосредоточенным, чуть замкнутым лицом — приехал сюда, в этот уединённый угол тайги, чтобы проследить за миграцией птиц, изучить и записать их голоса. В его действиях всегда ощущалась внутренняя сосредоточенность, терпение и внимательность. Коллеги в институте называли его тихим наблюдателем, способным часами сидеть в укрытии и фиксировать малейшие изменения в поведении пернатых. Он знал эту тайгу как свою ладонь, и казалось, что именно тут, среди бесконечной зелени и вечно шепчущих ветров, он мог почувствовать истинную суть природы.
Но сейчас, в этой тишине, всё словно замерло. Исчезновение человека осталось тайной. Следов борьбы не было, знаков огня или тревожных признаков — будто Тимофей просто растворился в этом лесу, оставив лишь свои записки и вещи. Первоочередным было ощущение, что он ушёл туда, откуда нет возврата. Туда, за грани привычной реальности, за черту науки, где начинается нечто иное, необъяснимое и загадочное.
Это не рассказ о разгадке, а попытка приблизиться к тайному, невидимому для глаз миру, охватить его контуры, понять, где заканчивается обычное и начинается неизведанное. Ни мистика, ни суеверие — только бесконечная, первозданная непредсказуемость. Тайга в этих местах — как живая сущность, которая скрывает свои секреты за толщей ветвей и тёмным покровом ночи. И это запись очевидца, человека, который рискнул войти туда, где никто из людей не возвращается, туда, где исчезновение — лишь часть её бесконечной, затянувшейся истории.
Тайга не прощает любопытство. Она наказывает за неуважение, за непослушание своим законам. Здесь бывают только тишина, страх и мелькающие тени. Все остальные слова — лишь шум, утонувший в глухой, холодной глуши.
Записки с перевала Зеркало — так называют это место местные — хранят не только описание исчезновения, но и остаются тёмными, нераскрытыми. И пока зелёные ветви шепчут внемля, а во тьме слышится лишь звук ветра, кто знает, что скрыто за этой границей? Границей знания и неизведанного.
***
Прошло уже много лет с тех пор, как я впервые переступил порог деревни Заболенье, что в 50 километрах от райцентра Вершиновка. В 1984 году я окончил географический факультет Кемеровского университета, защитил кандидатскую диссертацию о редких видах сибирских птиц и их роли в природных сообществах. В то время моя жизнь была связана прежде всего с научной работой, и большую часть года я проводил в экспедициях по таёжным просторам, оставляя городскую суету позади.
Вспоминаю, как мои друзья смеялись, рассказывая о моей страсти к записи голосов диких птиц. Не ради научной пользы, хотя это было важно, а для самой любви к природе. Создавал на своих полках целую коллекцию природных звуков. Так называл я свой «архив тишины». Полки в моей хижине, что стояла под сенью высоких елей за райцентром, ломились от сотен кассет, каждая с аккуратной подписью: «Кедровка, апрель 93», «Токан и ток, юг Вершиновки, октябрь 92», «Ночные звуки у речушки Неприспособленной, июль 94». И по сей день эти мягкие ячейки хранят некую таинственную память о тех ночных переполохах, о тревожных криках на рассвете, об одиноком свисте в тёмных лесах, будто ветер, взволнованный чем-то невидимым, проносится меж ветвями и пожирает тишину.
Я помню, как однажды поздним вечером из моей деревянной землянки донёсся нехарактерный свист. Он не походил ни на один голос, который я знал. Где-то в тот момент звучала кедровка — тихий тревожный крик, предвещающий что-то неведомое. А ещё я записал тогда в путевом дневнике слова: «Не могу понять источник, откуда эти звуки. Вроде будто кто-то зовёт из глухой чащи, но яснее выразить нельзя. Это было что-то между ветром и живым существом».
Время от времени я возвращался к этим записям, пытаясь разобраться в их смысле, в их загадочной таинственности. И всё же так и не сумел полностью раскрыть их происхождение. Даже в те годы, когда мог различить по голосу не менее десятка видов птиц, и каждый из них для меня был словно живой, самобытный человек.
Мои родители — учитель физики в местной школе и медсестра районной больницы — воспитали меня в строгой, словно вырезанной из стали, советской манере. Они ценили честность, трудолюбие и образование. В детстве я часто бродил по лесам, собирал гербарии и наблюдал за птичьими семьями. В школьные годы стал хорошистом и особенно увлёкся биологией и географией, поступил на факультет биографии* с первого экзамена, учился по государственной стипендии. После получения диплома в университете устроился в Институт зоологии, где и начал свою научную карьеру.
Коллеги говорили, что я человек с крепким характером, преданный своему делу, способный неделями жить в глухой тайге, не жалуясь на лишения, предоставляя себе лишь необходимое, чтобы исследовать дикую природу. У меня был уникальный слух. Я мог определить по голосу не только породу птицы, но и её возраст и пол, различая сотни вариаций трелей и криков. Характерен был мой немногословный нрав. Но если я начинал говорить о своих исследованиях, я загорался, рассказывал часами, погружаясь в детали, забывая о времени и окружающем мире.
Моя жена, Валентина Михайловна, работала в городской библиотеке и часто терпеливо слушала меня, даже когда мои ночные путешествия в тайгу мешали нашим семейным планам. Мы познакомились во время студенческих встреч. Поженились через год после выпуска из университета. Детей у нас не было. Я постоянно уезжал в экспедиции, оставляя её одну, поддерживая разговоры по телефону, а там, в глухой тайге, ещё и связь была слабой. Последний наш разговор был за день до моего отъезда в экспедицию. Она просила меня быть осторожным, а я пообещал вернуться через три недели.
В конце мая 1992 года я сообщил ей и коллегам о своей предстоящей поездке в район хребта Ергак-Таргак-Тайга, в глухие, недоступные глазу места на границе с Араданским нагорьем. Район казался незаселённым, тропы здесь пролегали только через узкие перевалы. Туда редко заходили охотники или туристы, связь практически отсутствовала. Самая близкая деревня, Лунная, находилась более чем в 40 километрах по прямой. Мой маршрут был рассчитан на три недели. Я собирался изучить редкий подвид глухаря, который живёт только в этих глухих местах, и зафиксировать звуки его брачного пения во время гнездования.
Вещей я взял немного: лёгкую палатку, спальник, запас пищи, диктофон с несколькими десятками кассет, бинокль, карты, компас. Перед отъездом оставил на кафедре научную копию маршрута с пометкой: «Если связь будет отсутствовать более 20 дней, начать поиск в районе перевала Тайгиш». Всё было подготовлено, и сердце трепетало от предвкушения неизвестности. Ведь тут редко заглядывает человек. Этот отъезд, как мне кажется, стал точкой отсчёта в моей жизни. Прощаясь с родными, я знал: впереди ещё много неизвестности, зачастую опасной. И лишь моя любовь к тайге, мой жадный интерес к звукам и тишине дарили мне силы отправляться туда, где даже следов человека почти не осталось. Потому что в этих непроходимых лесах и горах я искал не только редких птиц — я искал себя самого, свою, тяготевшую к безмолвию и вечной тайне природу.
В июне месяце 1992 года, дата которой запечатлелась в памяти как предельный срок возвращения, но в тот день, когда часы пробили 12-й час ночи, главный герой моей истории, Тимофей, всё ещё молчал. Его не было на базе института — той обители, где мы собирались, чтобы держать руку на пульсе тайги, следить за её переменчивым ритмом. Больше недели прошло с тех пор, как он исчез без следа, словно растворился в бескрайней тьме леса, и связь с ним оборвалась. Технику, идущую в ногу с нашими исследованиями, мы пытались использовать для поиска, но безуспешно. Связь, как рука, которая уже не слышит команды. Машины и радиостанции отвечали мёртвой тишиной. В панике зашелестели только слухи: вдруг он заблудился, вдруг зацепился за что-то в глубине этой грозной тайги.
Но его жена, молодая и встревоженная, не стала ждать. Обратилась в милицию. И там — ленность. Или, быть может, привычка к безнаказанной безучастности. Там сообщили, что человек может бесконечно бродить в этих дальних лесах, пока не объявлен в розыск. Вот так, словно тайга сама по себе грозит и защитит.
Но только после вмешательства директора, человека, который знал эти места как свои пять пальцев, была сформирована поисковая группа. Её состав — четыре человека: два инспектора природоохраны, старший научный сотрудник и проводник-охотник из местных. Стал надеждой в этой мрачной истории. План был прост, как сама природа — найти и понять.
Тимофей тщательно изучал маршруты, просматривал топографические карты, перебирал записи предыдущих экспедиций, консультировался с охотниками, проживающими поблизости. В его планах было попасть к перевалу Тайгиш, месту, которое он выбрал не случайно. Там, по данным орнитологических наблюдений, гнездился редкий вид глухаря, занесённый в Красную книгу. Цель — вывести на свет их голоса, проследить за поведением птиц в брачный период, собрать материал для научной статьи, которая могла бы стать его вкладом в знания этой грозной, дикой природы.
Выехал Тимофей из Томска 28 мая на рейсовом автобусе, чтобы доехать до Минусинска. Там пересел на машину, которая подвезла его до деревни, звавшейся Барышева. Там он остановился у знакомого лесника, оставил свои координаты, запасные батарейки для рации и обратный адрес, чтобы в случае чего можно было связаться. Утром 30 мая отправился пешком. Путь был долгий. Два дня пришлось идти сквозь леса и скалы к заветному перевалу. Он шёл медленно, делая остановки, чтобы зафиксировать наблюдения и записать в дневник. Вечером 1 июня разбил лагерь на поляне у ручья. Всё шло по плану. Он фиксировал голоса птиц, делал зарисовки, записывал свои мысли.
Погода была переменчива. Порой ясное небо быстро скрывал туман, сменяясь мелким дождём или прохладой. Вода в ручье была неподалёку, продукты не заканчивались, место казалось почти идеальным для работы. Но всё изменилось. С 20 июня что-то начало тревожно сдвигаться. А 24 июня группа достигла перевала. Там стояла переменчивая погода: утренний туман быстро рассеивался, уступая место яркому солнцу. Но тем же вечером снова окутали облака, из которых постепенно сыпал мелкий дождь.
Тропа, по которой мы шли, была скользкой. Гладкие камни покрыты плотным мхом. В этих местах тайга казалась особенно дикой, словно она возрадовалась собственной уединённости. Вековые кедры, поваленные деревья, поросшие лишайником, создавали ощущение заброшенности и вечной борьбы за жизнь. Между ними рос густой подлесок из рябины, черёмухи и ольховых кустов.
Наш лагерь находился на небольшой поляне, примерно в 200 метрах от ручья. Палатка стояла так, как положено: вход был на юго-восток. Всё по правилам. Рядом аккуратно сложенные дрова для костра, но огонь так и не был разожжён. Не было следов подгоревших углей, и попахивала лишь свежая земля. Всё вокруг казалось необычайно тихим, даже при погоне за очередной деталью. Никаких признаков борьбы, паники или бегства. Если бы здесь ночевал зверь, ранил или разорил лагерь, всё было бы в хаосе. А тут всё аккуратно и спокойно. Как будто хозяин только вышел на короткую прогулку и скоро вернётся.
Инспектор-старший, Пётр Иванович, человек, давно служивший в тайге, ветеран, заметил странность сразу.
— Ботинки у входа, куртка внутри. Значит, человек был здесь, но исчез. А куда он делся? Почему босиком? В ночь было прохладно, не больше пяти градусов. А кто в здравом уме пойдёт в тайгу без обуви?
Он долго осматривал место, фотографировал каждую мелочь, делал заметки в блокноте, чтобы понять, что же тут произошло. Всё это временно казалось озадачивающим, и в сердце каждого из нас витало ощущение, что эта история — не просто исчезновение. В этих лесах и бездонных тьмах есть что-то чужое, непроницаемое. И мы, словно маленькие мелки в руках великой и жестокой тайги, которая всё ещё хранит свои секреты.
Я шагал по мраку ночной тайги, будто тень сама, ведя группу по узкой тропинке. Весь окружавший лес был пропитан густым туманом, не дававшим видеть дальше нескольких метров. Вдохнул глубоко — влажный, мерзкий запах сырости смешивал запах хвои с гнилостным запахом разложения. В такой ночи кажется, что даже воздух на волоске от раскрытия своих тёмных тайн.
Мой напарник, старший инспектор Анатолий Николаевич Терехов, быстрым шагом обходил периметр нашего лагеря. Проверял следы, прислушивался к каждому шороху. Каждый его жест был полон осторожности и внимания. Он всегда был таким, тонким, будто чувствовал дыхание каждого живого существа вокруг. За ним бродил второй, молодой капитан Иван Сергеевич Лисовский. Он внимательно изучал содержимое времянки, перебирал вещи, недавно обнаруженные. Всё аккуратно, как всегда. Спальник лежал сложенным по правилам, одежда — аккуратной стопкой, а на верёвке — небольшая одежда, сухая, вечно аккуратная.
В углу — карты и атлас. Там же находился компас, линейка и карандаш. Всё говорило: человек тут знал своё дело, жил размеренно, спокойно, ни о какой беде и не подозревал. Ничто не предвещало ознаменования грядущих событий. Но были вещи, что раскрывали другую правду.
На спальнике лежал диктофон. Кассета внутри. Записывающая машинка всё ещё была установлена. Ни одна строчка не перемотана. Значит, последний сегмент записи остался невнятно слышимым. Мы включили его, и первые минуты заполнены привычными ночными шумами: трепетом кузнечиков, шелестом листвы, отдалённым криком совы. Всё было, как всегда, оказалось. Ничего особенного. Но вот спустя несколько минут у каждого в ухе засел голос. Тихий, чуть заметный, словно кто-то шептал прямо в безмолвие ночи. Это был голос Тимофея, профессионала, который знал каждое шуршание в тайге.
Он не шумел, держал микрофон устойчиво, записывая всё чётко и аккуратно. И вдруг зафиксировано. Всё тот же, словно повторяющийся голос.
— Третий день подряд, — произнёс он почти шёпотом, и ощущение было такое, будто человек стоит за ёлками, неподвижно, как статуя, и наблюдает.
А в голосе — тревога. Напряжённость. Что-то менялось в интонации.
— Я дважды подходил к палатке, светил. Ни движения, ни звука. Но внутреннее состояние было тревожным, будто предчувствие беды.
Голос Тимофея продолжал:
— Кто-то... кто-то очень тяжёлый дышал за спиной, будто скрывался здесь, в тенях.
Я чувствовал, как его дыхание становится прерывистым, учащённым, словно человек борется с чем-то внутри. Он явно пытался удержать себя в руках, но напряжение цеплялось за каждое слово, за каждую паузу. В какой-то момент слышен резкий хлопок — ткань разрывается или ветка ломается, и следом шипение, будто что-то большое перемещается по сухой листве подлеска. Тяжёлая тень движется бесшумно, и дыхание глубокое, нечеловеческое. И тут всё замирает. Запись прерывается внезапно и навсегда. Эта тишина страшнее любой ночи.
Я, Аркадий Егоров, местный житель, бывший охотник, стоял, слушая всё это с совершенно мрачным лицом. Когда звук оборвался, я только покачал головой. Ясно было, что это не животное. Животное так не дышит и так не стоит. Будто это статуя, неподвижная и очень высокая. Мы снова включили запись, стараясь понять хотя бы крупицы света в этой тёмноте. Внимательно слушали, прислушивались к каждому звуку. Мелкие подробности, шорохи, мгновенные свои реакции фиксировали бдительно. Наслушавшись и послушав ещё раз, мы заметили, что у каждого из нас внутри укреплялось ощущение, что то, что случилось в ту ночь, было неправдой, оно не должно было происходить.
В этот момент я заметил, что Лисовский сидит бледный, словно его кожу кто-то истощил до предела. Он жмурится, сжимая кулаки. Трое из нас понимали: явно что-то изменилось. Какие-то силы, что существовали в этих лесах веками, живущие в тени, начали проявляться.
После третьего прослушивания я встал, вышел из палатки, закурил и наблюдал за лесом молча. Всё вокруг казалось необъяснимым. Туман густел, деревья становились чёрными силуэтами, а тайга, казалось, слушала и ждала. Ветер, казалось, застывал в ожидании, будто сама природа понимала, что произошло.
Наконец я тихо произнёс:
— Нам нужно искать следы.
Голос прозвучал непривычно спокойно, хотя сердце сжималось и тревога бешено билась внутри. Так началось наше дальнейшее исследование. В темноте, во влажной земле после дождя. Ведь следы должны были остаться. И мы надеялись найти хоть бы малую зацепку, которая могла бы помочь понять, что именно произошло в эту зловещую ночь.
Я помню ту ночь, как будто всё произошло вчера. Вечер мягко опускался на лесной массив, окутывая всё вокруг густым туманом и тяжёлым влажным воздухом. Вначале всё казалось обычным. Палатка, за которой лениво гонялись тени от костра, тихий плеск ручья неподалёку, усталый треск дров. Но потом на мгновение всё изменилось.
В начале у меня в поле зрения появились мягкие, аккуратные отпечатки ботинок, ведущие от входа в палаточный лагерь к ручью. Размер этих следов — 42-й, такой же, как у меня. Протектор у них рифлёный, типичный для трекинговых ботинок, что заставило вдруг сердце сжаться. Следы шли ровно, без спешки, без мельтешения, будто человек двигался спокойно, с уверенностью, не боясь ни острых камней, ни корней, ни мокрой травы. Когда я приблизился к ручью, следы обрывались буквально на границе воды.
И тут же, в нескольких метрах, я заметил другое стихотворение этого ночного действа. Босые отпечатки ног. Те же сорок вторые по размеру, что и ботинки, но на этот раз босые. Следы шли прямо в чаще леса, почти не сворачивая, без особых колебаний, будто кто-то шёл целенаправленно, не обращая внимания на препятствия: острые камни, стволы деревьев, мокрую землю.
Я присмотрелся.
— Смотрите, — тихо произнёс Рыбаков, указывая на землю. Его глаза едва мерцали в тусклом свете, но в них я прочёл удивление и настороженность. — Он шёл босым, и следы его были настолько чёткими, что казались сделанными недавно, словно кто-то уверенно оставлял их, медленно ступая. И при этом они не были размазаны или размыты, будто за ним кто-то следил или он сам тянул их за собой.
Рядом с босыми следами заметно возникали другие отпечатки. Они были крупнее, с вытянутой узкой лапой и окрасом, который трудно было спутать. Не медвежий или волчий след. Четыре когтя явно расставлены шире, чем у привычных хищников. Фигура этого отпечатка напоминала какую-то странную, я бы сказал, чужую форму. Глубина следа говорила: вес этого существа как минимум 150, а то и 200 килограммов. Но распределение этого веса было необычным. Передняя часть лапы вдавлена глубже, словно существо шло не на всех четырёх ногах, а на полусогнутых или опиралось на передние.
— Бред, — предположил Рыбаков. — Такой вес и при таком положении тела порой казался чем-то нереальным.
В то же время я сам заметил, что следы зверя шли параллельно человеческим, а иногда пересекались и расходились в разные стороны. Создавалось ощущение, что кто-то или что-то шло за нами, следовало за Тимофеем, как бы не нападало, а скорее гнало, так аккуратно и настойчиво. Более того, лоскут от куртки, той самой защитного цвета, был обнаружен примерно в 30 метрах от лагеря, в колючих кустах черёмухи. Край ткани был порван с разрывом по шву, а его поверхность покрыта тёмной коркой засохшей грязи. Рядом на листьях остались длинные жёсткие красноватые волосы. Ни с медвежьей шерстью, ни с волчьей их не спутаешь. Позже эти волосы отправили на экспертизу, но результаты так и не были опубликованы.
В этом месте стоял тяжёлый запах. Не только дым, не только горелая древесина. Запах был специфичный, насыщенный смесью гари и чего-то кислого, почти химического, словно недавно тут развели костёр из сырых веток, в котором добавили керосин. Но никаких признаков горящих или обгоревших веток обнаружить не удалось. Все деревья, окружающие место событий, оставались невредимыми. Кора их была целой, без очагов повреждений.
Я помню, как Егоров сел на корточки и стал рассматривать следы. Он аккуратно провёл ладонью по отпечатку, чуть потрогал землю, поднял нос. Запах был насыщенным и неприятным. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах читалась тревога. Тревога, которая сжигала спокойствие. Он тихо, почти шёпотом произнёс:
— Я таких следов не видел.
В его голосе было что-то, стойкое удивление, будто он впервые сталкивался с чем-то слишком необъяснимым. За 30 лет в тайге он не сталкивался ни с медведем, ни с рысью, ни с росомахой, способными оставить такие следы. Он сказал:
— Это не медведь, не рысь, не росомаха. Я не знаю, что это.
Рыбаков поспешил сделать гипсовые слепки, аккуратно снял отпечатки, сфотографировал со всех ракурсов, измерил рулеткой. Также он собрал образцы волос, запечатал их в пакет и приклеил ярлык с датой и местом находки. Егоров всё быстро записывал в блокнот, рисовал схему расположения следов, словно пытался запомнить каждую мельчайшую деталь.
Дальше, примерно в 50 метрах от кустов черёмухи, следы вдруг раздваивались. Одни уходили вверх по склону к скалам, а другие — в сторону ручья. След зверя исчезал, пересекая каменистый рельеф, словно существо решило нападать или уходить. Рыбаков внимательно осмотрел каждый след и заявил:
— Поднимаются в гору.
В этот момент у меня возник вопрос.
— А чем оно туда забралось? Может, сбегало? Или, наоборот, его гоняли?
Рыбаков предположил:
— Может, оно спасалось?
Егоров же резко добавил:
— Или гнались за ним?
В ту ночь мы решили отдохнуть и продолжить поиски только при свете утра, но и разбили лагерь неподалёку от палатки, на небольшой полянке, где единственное, что нарушало тишину, был треск костра и тихие, сдержанные звуки нашей работы. Разжигали костёр, варили чай и изредка молчали. Каждый из нас погружён был в свои мысли, в свои догадки и опасения. Такие ночи навсегда остаются в памяти.
Ночь в тайге наступила быстро. Словно по команде, тьма расползлась по лесной широте. В глубине крон деревьев зажглась слабая искра костра, потрескивая, он отбрасывал мерцающие тени на искривлённые стволы сосен и кедров. Время от времени природа напоминала о себе: уханье совы, шорохи в кустах, треск веток и сучьев под лунным светом. Никому из тех, кто сидел вокруг, не удавалось уступить ночной тревоге, уйти в сладкий сон. Весь этот мрак, эта глухая тишина, наполненная звуками и предчувствиями, всё казалось ненастоящим. Как будто лес сам бодрствовал и смотрел.
В тот же день группа, объединённая одной общей тягой к выживанию и тому, что скрывалось в глубинах тайги, направилась к маленькой времянке, которую называли «Сторожкой». Это было место недалеко от перевала, чуть больше трёх километров от неё. Там жил Матвей Павлов, человек лет пятидесяти, с длинной историей охотника-промысловика, бывший завсегдатай лесов. Его навыки и опыт давно перешагнули простое ремесло, и он теперь служил егерем в Национальном парке, охраняя уникальные уголки первозданной природы. Его согласие рассказать случившееся было важным для группы.
— Я слышал странные звуки три ночи подряд, — говорил он, наливая всем горячий чай из котомки. Его голос звучал спокойным, но в нём было что-то настороженное, что-то, что заставляло слушающих затаить дыхание. — Всё началось девятого числа. Я сидел у костра, рассматривал свежие газеты, в голове мысли, планы. Вдруг за окном — глухой вздох, такой низкий, гортанный. Я подумал, что это может быть медведь, хотя обычно они так не дышат. Вскочил, взял ружьё. Выхожу с фонарём. Никого, тишина снова. Нет ни шума, ни движений. Просто пустое предчувствие, будто лес застыл в ожидании чего-то.
Он помолчал, уставившись в покосившиеся ветки за стеной, словно вспоминая то мгновение.
— Следующая ночь, и всё по-новой. Только на этот раз я услышал не обычный звук, а что-то другое. Громкое шуршание, словно крылья огромной птицы. Этот шум был подобен тому, как взлетает глухарь, только намного сильнее и продолжительнее, секунд на пять. Ни одна знакомая птица так не может. И тут вдруг свист. Он был протяжным, такой, будто ветер гуляет в скалах, только живой, словно кто-то специально дует в обход.
Он вновь взглянул в окно на тёмный лес, словно пытаясь понять, что же происходило за пределами его маленькой стоянки.
— Знаете, как бывает, ощущения, будто за тобой следят. Вот так и было. Стоишь и чувствуешь чей-то взгляд, будто кто-то прячется в тёмноте. Я держал ружьё наготове, но не стрелял. Не знал точно, кто или что наблюдает, просто жутко и непонятно. Земной тянущееся море тьмы, промысел ночи, всё казалось зловеще цельным и безмолвным.
На следующее утро после третьей ночи Егоров обнаружил у границы леса странные следы. Они вели кручёной развилкой, словно кто-то делал ошибки и путался в своём пути, и исчезали на каменистом грунте. Он пытался проследить их, но следы исчезли, растворились среди камней и скал. Однако рядом он заметил ветку кедра толщиной с руку, которая оказалась сломанной не просто так, как попало. Ветвь была не перегнута поперёк, а выкручена вдоль, словно рукой, мощной и настойчивой. На ней осталось множество царапин, глубоких, параллельных, как следы когтей. Егоров внимательно осмотрел.
— Медведь так не делает, — говорил он. — Обычно он просто срывает кору вдоль, вставляя когти по дуге, а здесь — словно кто-то схватил ветку и выкрутил.
Он достал из коробки сломанную ветку, и было удивительно. Волокна, оставшиеся внутри, были спиралевидно расщеплены, будто кто-то сжался на конце и крутил его по часовой стрелке. Царапины шли параллельно, на расстоянии примерно 7 см друг от друга.
— Это была не работа волка, не медведя — слишком узко. — Могу взять с собой? — спросил он у меня.
Я кивнул, зная: всё, что Матвей расскажет, имеет значение.
— Берите, — ответил он. — Мне она всё равно не даёт покоя. Вечно лежит, напоминая о том, что видел и почувствовал.
Помимо ветки он показал вспомогательные находки: маленький клочок шерсти, жёсткий, красноватый, с сероватым подшёрстком; камень, на котором отчётливо виднелись следы когтей — три параллельные бороздки, глубиной около сантиметра; и кусочек ткани, зацепившийся за куст — что-то синтетическое, похоже на внутренний подклад куртки. Всё это Матвей обнаружил за последнюю неделю, и раньше подобных тревожных вещей в тайге не было. Там стояла тишина, спокойствие, а тут вдруг появились следы, которых раньше не было, словно кто-то поселился здесь всерьёз и надолго. Не похоже на зверя. Следы других существ оставляют иные отметины, а эти — загадка, нелогичное откровение.
Наступая на последний день нашего похода, я всё больше ощущал, что эта ночь, эти следы — вовсе не случайность. Тайга, казалось, ожила своими ночными тенями, и чувствовал я: что-то чужое и ужасное притаилось в глубине леса, смотрит и ждёт. И ответить на вопрос «Кто или что именно?» могли только тени и ночь, которая затягивала всё вокруг в свои холодные объятия.
Люди в округе рассказывали свои истории, боязливо шепча легенды и поверья. Овраги и густые заросли в окрестных лесах хранили свои секреты, и старики уверяли: в этих краях правит нечто древнее, невидимое, но постоянно присутствующее. Говорили, что есть там хозяин, дух леса, которого зовут по имени, известному лишь немногим. Его называли стражем, владыкой тайги и предостерегали: его нельзя тревожить, с ним нельзя спорить. Говорили, что шум, необоснованное вмешательство в лесные дела — всё это разозлит его, и тогда он накажет.
Я раньше не придавал этим словам значения, отмахивался, словно всё это лишь старинные сказки. Но после того, что произошло, начинаешь сомневаться. В своих мыслях я не решался признать, что в те длинные ночи я столкнулся с чем-то, выходящим за границы обычного.
Вернувшись в лагерь, мы сосредоточенно изучали дневники моего товарища Тимофея. Записи его делались аккуратно, без спешки, ровной рукой, как будто он старался не допустить ошибок. В основном там были заметки о птицах, наблюдения за погодой, координаты маршрутов, даты. Но в последних страницах начали появляться странности. Вот, например, на 10 июня он записал:
— Заметил три кедровки, одного глухаря-самца и пару рябчиков.