Ветер на Канавинском мосту завывал так, что закладывало уши. Мелкая ледяная крошка вперемешку с дождем хлестала по лицу, забираясь за воротник пальто.
— Ты меня вообще слышишь?! — Инна дернула Романа за рукав с такой силой, что ткань затрещала. — У нас столик на семь вечера! Мы и так опаздываем, а ты встал посреди моста, как вкопанный!
Она переступала с ноги на ногу в своих замшевых ботильонах, зябко кутаясь в тонкий шарф. От нее резко пахло сладким парфюмом, который на холоде казался удушливым.
Роман не отвечал. Он неотрывно смотрел вниз, за чугунные прутья ограждения. Там, в десяти метрах под ними, среди темной апрельской воды и грязных серых льдин, билось ярко-желтое пятно. Детская куртка.
— Пусти, — хрипло выдавил Роман, сбрасывая с себя пуховик прямо на грязный асфальт. Пальцы занемели, пуговицы пиджака никак не поддавались.
— Ты ненормальный? Там спасатели на катере уже плывут, вон мигалки на берегу! — Инна вцепилась в его плечо, ее голос сорвался на истеричный визг. — У тебя ногу сводит даже в теплом бассейне!
Роман скинул ботинки, оставшись в одних носках на ледяном бетоне. Желтое пятно внизу уходило под воду, выныривало и снова скрывалось в серой пене. Течение Оки весной не оставляло шансов даже взрослым.
— «Прыгнешь за ней — домой можешь не возвращаться!» — крикнула Инна в самую спину.
Он оттолкнулся от парапета.
Падение длилось секунду, но вода встретила его жестко, как бетон. Холод не просто обжег — он выбил весь воздух из груди, мгновенно стиснул ребра. Роман судорожно глотнул воздух вперемешку с ледяной водой, отдающей мазутом и речной тиной. Намокший свитер тут же потянул на дно.
Перед глазами поплыли черные круги, а сквозь них проступило воспоминание девятнадцатилетней давности. Ему пятнадцать. Затопленный мраморный карьер. Он решил доплыть до противоположного берега, чтобы доказать друзьям свою смелость. На середине пути правую ногу стянуло так, что потемнело в глазах. Он уходил на дно, захлебываясь паникой, пока чья-то мозолистая рука не вцепилась в его волосы. Мужчина, вытащивший его на камни, тяжело дышал. Роман на всю жизнь запомнил глубокий, пересекающий подбородок шрам и чуть свернутый набок нос своего спасителя. Тот молча выжал футболку, похлопал Романа по плечу и ушел к своей машине. С того дня Роман панически избегал открытой воды.
Но сейчас он бешено молотил руками, раздвигая мелкое крошево льда. В мышцах был сильный жар, шею сводило. До желтой куртки оставалось метра два. Ребенок уже не барахтался — девочка просто дрейфовала лицом вниз.
Сделав отчаянный рывок, Роман ухватил ее за воротник. Девочка была легкой, как тряпичная кукла. Он перевернул ее на спину, подхватил под мышки. Губы ребенка посинели.
Справа послышался гул мотора — спасательный катер все-таки успел. Чьи-то руки в оранжевых перчатках перехватили девочку. Роман выдохнул, расслабил пальцы, и в ту же секунду река набросила на него тяжелый деревянный поддон, который несло по течению. Случайный удар по голове — и сознание померкло.
Пахло медикаментами, запеканкой и старым линолеумом. Роман открыл глаза, поморщившись от тусклого света лампы. Затылок сильно ныл.
На скрипучем стуле у окна сидел Вадим — его напарник по реставрационной мастерской. Он методично чистил апельсин, складывая кожуру на подоконник.
— О, вынырнул, — Вадим отложил фрукт. — Врачи говорят, тебя знатно приложило и ты сильно замерз. Лежать тебе тут минимум неделю, состояние пока хреновое.
— Ребенок? — едва слышно спросил Роман. Горло царапало изнутри.
— Нормально всё. Воды нахлебалась, но дышит сама. Завтра выписывают. А вот у тебя дома перемены.
Вадим усмехнулся, но как-то невесело.
— Инна приехала к тебе на квартиру через два часа после того, как тебя сюда привезли. Сказала мне по телефону, что с сумасшедшими инвалидами жить не подписывалась. Забрала свои вещи, робот-пылесос и кофемашину.
Роман закрыл глаза. Он ждал, что внутри кольнет обида, но почувствовал лишь странную пустоту, за которой пряталось облегчение. Последние полгода они только и делали, что ругались. Ей нужны были курорты и рестораны, а ему — тишина его мастерской, где он восстанавливал старинную мебель.
На третий день в палату робко постучали.
Дверь приоткрылась, и вошла молодая женщина. В простом сером свитере крупной вязки, с убранными в тугой хвост темными волосами. У нее были уставшие глаза с темными кругами, а руки заметно дрожали от волнения.
Она поставила на тумбочку бумажный пакет, из которого доносился аромат свежей домашней выпечки.
— Здравствуйте, — голос у нее оказался низким, с легкой хрипотцой. — Я Софья. Мама Майи.
Роман неловко поправил сползающее колючее одеяло.
— Садитесь. Как ваша дочка?
Софья опустилась на край стула, сцепив руки на коленях.
— Физически она здорова. Но… — женщина глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. — Майя не такая, как все. У неё врождённая особенность, она живёт в своём закрытом мире. Она не переносит резких звуков, не любит чужих прикосновений. Мы гуляли по мосту. Там шумно, да, но машины гудят монотонно, ей это нравится. И вдруг рабочий, который убирал мусор, уронил металлическую лопату прямо на асфальт. Звук был как выстрел. Майя испугалась. Она вывернулась из моей куртки и побежала. Ограждение там низкое… Я даже шага сделать не успела. А плавать я не умею. Вообще.
Ее плечи задрожали. Роман протянул руку и неловко накрыл ее ладонь своей — шершавой от наждачки и лака.
— Всё закончилось, Софья. Девочка жива. Это главное.
Они проговорили полтора часа. Оказалось, Софья растит дочку одна. Муж ушел три года назад, когда специалисты окончательно подтвердили неизлечимую болезнь. Сказал, что у него «одна жизнь, и тратить ее на такие проблемы он не собирается».
Спустя неделю Романа выписали. Он вернулся в свою полупустую квартиру. На кухонном столе остался пыльный след от исчезнувшей кофемашины. Только он успел закинуть вещи в стирку, как ожил телефон. На экране светилось фото Инны.
— Да? — сухо ответил он.
— Ромочка, привет! — ее голос звучал до тошноты сладко. — Я узнала, что тебя выписали. Нам надо поговорить. Лично. Это касается нашего ребенка.
Роман замер с полотенцем в руках.
— Какого ребенка?
— Я беременна, Ром. Восьмая неделя пошла. Из-за этого и сорвалась тогда, гормоны скачут. Встретимся через час в кафе на Покровке?
Роман нахмурился. Восемь недель. Две недели назад они были на юбилее ее начальника. Инна тогда заказала себе три бокала красного сухого и выпила их до дна, жалуясь на тяжелый день. Будущие мамы, которые так трясутся за свое здоровье, так не делают.
— Хорошо. Буду через час.
Инна сидела у окна. Идеальная укладка, свежий маникюр. Завидев Романа, она изобразила на лице виноватую улыбку.
— Ром, я так извелась вся... — начала она, пододвигая к нему меню.
— Инна, давай без этого, — Роман достал из внутреннего кармана куртки сложенный вдвое лист бумаги и положил на стол. — Я сейчас позвонил в частную клинику, она через дорогу. Оплатил тебе прием у специалиста. Запись через пятнадцать минут. Пойдем, посмотрим на экран. Если там мой ребенок — я никуда не денусь, буду помогать.
Ее улыбка дрогнула и медленно сползла, обнажив раздражение.
— Какое обследование? Ты с ума сошел? На таком сроке это вредно!
— Ничего не вредно. Пошли. У меня направление на руках.
Инна откинулась на спинку стула. Ее глаза сузились.
— Ты мне не веришь, значит?
— Не верю.
Она вдруг криво усмехнулась, схватила свою сумочку и резко встала.
— Да нет никакого ребенка, расслабься! Я просто твоего приятеля встретила. Он разболтал, что к тебе в больницу таскается мать этой странной девчонки. Ты вообще понимаешь, во что ввязываешься? Зачем тебе сдалась чужая обуза? Я хотела тебя от ошибки спасти, дурака!
— Спасай себя, Инна, — ровно ответил Роман, глядя, как она разворачивается и быстрым шагом выходит из кафе.
Прошел месяц. Роман стал частым гостем у Софьи. Он не пытался форсировать события, не лез с признаниями. Просто приходил. Приносил Майе вырезанные из теплого ясеня фигурки животных — фактура натурального дерева успокаивала девочку лучше любых успокоительных средств. Она подолгу гладила их пальчиками, сидя на полу, и иногда даже позволяла Роману сидеть рядом. Софья смотрела на это с тихой, недоверчивой радостью.
В одну из суббот она пригласила его на ужин.
— Родители из деревни вернулись, — смущенно сказала она по телефону. — Папа очень хочет пожать тебе руку. Он мужик суровый, всю жизнь на заводе проработал, но ради Майи готов на всё.
В квартире родителей Софьи пахло домашним ужином, укропом и свежим хлебом. В прихожей хлопнула тяжелая входная дверь.
— А вот и дедушка наш, — улыбнулась мать Софьи.
В коридор грузным шагом вошел высокий, плечистый мужчина. Короткий ежик седых волос, застиранная фланелевая рубашка.
— Ну, здравствуй, пловец, — густым басом произнес отец Софьи, протягивая Роману тяжелую, словно вытесанную из камня руку.
Роман протянул свою. Поднял взгляд.
Через весь подбородок мужчины тянулся старый, глубокий белесый шрам. Нос был заметно свернут набок. Глаза — цепкие, темно-карие, смотрели прямо и изучающе.
Дыхание Романа перехватило, а пальцы сами собой сжались крепче. Мужчина напротив тоже вдруг перестал улыбаться. Его брови медленно поползли вверх, а хватка ослабла.
— Подожди-ка... — глухо произнес отец Софьи. — Карелия. Мраморный карьер. Август. Две тысячи пятый год?
На кухне звякнула посуда — это Софья уронила вилку на стол.
— Вы тогда молча выжали футболку и пошли к машине, — севшим голосом ответил Роман. — А я сидел на камнях и откашливал воду. Я даже спасибо не сказал.
Мужчина тяжело оперся рукой о косяк двери. Его суровое лицо дрогнуло.
— Да ладно... — выдохнул он, переводя взгляд с Романа на выглядывающую из комнаты маленькую Майю. — Я ж тогда просто мимо проезжал. Колесо спустило, пошел к воде руки помыть. Смотрю — пацан в беде.
В коридоре повисла густая, звенящая тишина. Слышно было только, как на кухне шумит закипающий чайник. Роман посмотрел на Софью. В ее глазах стояли слезы, но она слабо улыбалась. Круг замкнулся, отдав старый, давно забытый долг.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!