Тема предательства в среде советских писателей — это не вопрос морального падения отдельных личностей, как это любят подавать либеральные критики. Это закономерный результат классовой борьбы, перенесенной на литературный фронт. С точки зрения марксистско-ленинского анализа, предательство писателя — это смена классовой позиции: переход от служения трудовому народу и строительству социализма к обслуживанию интересов буржуазии (внутренней или внешней) либо к мелкобуржуазному нытью, которое объективно работает на врага. Это история о том, как «инженеры человеческих душ» под давлением обстоятельств или в погоне за привилегиями превращались в рупоры контрреволюции, используя при этом ресурсы и статус, данные им Советской властью.
Литература как поле боя: почему «нейтральность» невозможна
Владимир Ильич Ленин в своей программной статье «Партийная организация и партийная литература» (1905) прямо указал:
«Литература должна стать партийной. В противовес буржуазным нравам, в противовес буржуазной предпринимательской, торгашеской печати, в противовес буржуазному литературному карьеризму и индивидуализму, «барскому анархизму» и погоне за наживой — социалистический пролетариат должен выдвинуть принцип партийной литературы».
Как учит нас марксизм-ленинизм, партийность философии и литературы неизбежна в классовом обществе. Даже когда поэт пишет о «цветочках и бабочках», улетая от реальности в «чистое искусство», это политическая позиция. Это позиция примирения с существующей несправедливостью, эскапизм, который выгоден тому, кто не хочет менять мир.
В царской России классики разделялись не по таланту, а по классовой природе: одни (как Фет) защищали усадебный уклад, другие (Некрасов) бились за права крестьян. Но после Октября 1917 года борьба достигла апогея. Русские и советские писатели оказались перед жестким выбором: с кем ты — с классом-гегемоном, строящим новое общество, или с остатками разбитых эксплуататорских классов, мечтающих о реванше?
Особенно остро эта дилемма стояла в 1920-1930-е годы, когда шла настоящая война за умы. Именно тогда закладывался фундамент нового искусства, и далеко не все выдержали экзамен на классовую сознательность. Одни, как Маяковский, безоговорочно встали на сторону революции и отдали ей свой талант. Другие, подобно Бунину или Гиппиус, предпочли эмиграцию и открытую ненависть к новой России. Третьи пытались лавировать, но, как показала история, в эпоху великих перемен серединный путь ведет либо в болото приспособленчества, либо в стан врага.
Социальный заказ и механизм предательства
Понятие «социальный заказ» вошло в обиход еще в 20-е годы. В СССР он выражал потребность государства диктатуры пролетариата в воспитании нового человека. Однако проблема возникла тогда, когда в партийном руководстве и, соответственно, в редакторском корпусе появились люди, чуждые пролетарской идеологии. Именно через них начал действовать механизм предательства.
Классическая схема выглядела так:
- Писатель получает квартиру, дачу, ставки, доступ к многомиллионной аудитории (то есть все блага социалистического государства).
- Редактор, зараженный либеральным шатанием или откровенно враждебными взглядами, пропускает произведение, где вместо критики конкретных недостатков поливается грязью вся советская система.
- Зарубежные «друзья» тут же подхватывают этот текст, тиражируют его как «голос правды из тоталитарной империи», оплачивая автору гонорары в валюте и создавая ему «мировое имя».
- Внутренний читатель получает дозу идеологической диверсии, замаскированной под «смелое», «честное» искусство.
Это и есть тот самый классовый переход. Писатель начинает работать на тот самый буржуазный мир, который обещал уничтожить. Он использует свой талант и данные ему привилегии не для помощи своему народу, а для его деморализации. При этом важно понимать: многие начинали не как сознательные враги. Они начинали с искренней обиды, с неприятия конкретных трудностей, а затем, подогреваемые западными похвалами и гонорарами, скатывались в откровенную русофобию и антисоветчину.
Шестидесятники: от «оттепели» к измене
Особенно ярко процесс предательства проявился в так называемой «шестидесятнической» литературе. Если в 30-е годы, несмотря на ожесточенную классовую борьбу (борьба с вредителями, с троцкистами, с правым уклоном), основная масса советских поэтов и прозаиков все же старалась строить социализм, то после 1956 года начался дрейф в сторону ревизионизма.
В 60-е годы многие литераторы, подхватив критику «культа личности», по сути, повели атаку на саму систему. Тексты советских писателей того периода — это часто замаскированная, а позже и открытая апологетика западного образа жизни. Возьмем, к примеру, феномен «лагерной прозы». Почему произведения советских писателей о заключенных (вроде «Одного дня Ивана Денисовича») стали возможны именно в 60-е, а не в 30-е или 40-е? Не потому, что при Сталине лагерей не было, и не потому, что об этом нельзя было писать. О Беломорканале писали, о Соловках писали. Писали Горький, Пришвин и многие другие. Но писали по-другому.
В противовес солженицынской чернухе можно вспомнить целый пласт литературы 30-х годов, посвященной перековке человека. Роман Мариэтты Шагинян «Гидроцентраль» показывает, как вчерашние крестьяне и рабочие овладевают сложнейшей техникой и становятся хозяевами жизни. Очерки Максима Горького о строительстве Беломорско-Балтийского канала, при всей их противоречивости, фиксируют главное: труд перестал быть унизительной повинностью, он стал делом чести, и даже бывшие «отрицалы» (беспризорники, уголовники) через труд становились полезными членами общества. Писатели-коммунисты верили в перевоспитание человека, в то, что социальная среда, построенная на справедливости, способна выпрямить даже самую искривленную судьбу. Антисоветчики в 60-е и позже доказывали, что перевоспитание невозможно, что система по определению порочна и что единственный путь для личности — противостояние государству. Это была принципиальная классовая позиция, направленная на разрыв солидарности человека с обществом.
Привилегии и предательство: две стороны медали
Отдельная тема — это материальное положение. Книги советских писателей издавались огромными тиражами. Союз писателей был привилегированной структурой: машины, квартиры, дачи, домработницы. Это факт, который не нужно отрицать. Но получилось так, что жирный кусок хлеба с маслом одни использовали для того, чтобы писать «стахановские романы» и прославлять подвиг народа, а другие — чтобы копить злобу и зависть к системе, которая их же и пригрела.
Вот характерный пример с поэтом-песенником Лебедевым-Кумачом, который в 1939-м году написал фельетон про писателя, присылающего в Литфонд 12 квитанций к оплате (не нашел в сети данное произведение, поэтому выложу в Telegram скан Литературной газеты). Писатель требует оплатить ему: квартиру, воду, одежду, стирку белья — и все это за счет союза писателей. Лебедев-Кумач едко высмеивает таких «деятелей», которые путают творческий союз с банкоматом. И такие типы, кстати, тоже обижались на власть, считая, что им недоплатили. А когда им отказывали, начинали писать «злые» антисоветские тексты и отправлять их на Запад.
Поразительна история Абрама Терца (псевдоним Андрея Синявского). За пару недель до того, как его самого арестовали за публикацию антисоветских сочинений на Западе, он громил в центральной прессе одного писателя за... антисоветчину! Он учил других «любить Родину», будучи сам платным агентом влияния. Таких «двойных агентов» было немало. Они состояли в Союзе писателей, ходили по редакциям, обижались, если им отказывали в публикации, и тут же бежали строчить доносы на «консерваторов» или пересылать свои опусы за бугор.
Вот небольшое сравнение стратегий поведения, которое наглядно показывает спектр классовых позиций в литературе:
Внешний контур классовой борьбы
Очень показательна реакция зарубежных «попутчиков». Те, кто действительно сочувствовал рабочему классу (как Анри Барбюс или Лион Фейхтвангер), писали правду о Советском Союзе. Барбюс видел в Сталине простого человека с лицом рабочего, вождя, вышедшего из народа. Фейхтвангер, посетив Москву в 1937-м, сумел разглядеть за трудностями и противоречиями грандиозный эксперимент по строительству нового мира. Его «Москва 1937» — это блестящий образец честной, объективной книги, написанной писателем-гуманистом, который не поддался на удочку антисоветской пропаганды.
А те, кто приезжал с предубеждением (вроде Андре Жида), смотрели, как одеты люди в очередях, и сравнивали с парижскими кабаре. Но он не писал о том, что в Париже безработные ночуют на канатах, натянутых в ночлежках, потому что койки им не по карману. Он не замечал социальных язв капитализма, зато цеплялся к внешней неустроенности молодой, строящейся страны. Такая вот классовая «близорукость», а по сути — сознательная или подсознательная защита своего буржуазного комфорта и брезгливость к «черной кости».
Но классовая борьба шла не только на границах и в столичных салонах. Она кипела и в понимании того, куда движется советская деревня. «Деревенская проза» 60-70-х — явление сложное и неоднозначное. С одной стороны, такие писатели, как Василий Шукшин, искренне болели за судьбу крестьянства, за сохранение традиций. Но с другой стороны, их публицистика часто грешила политической наивностью. Шукшин мог писать о том, что крестьянский труд должен быть наследственным, и тут же, через абзац, сетовать, что молодежь уезжает из деревни, где на сотню выпускников есть работа только для сорока. Причина упадка деревни виделась ему не в объективных экономических процессах, а в утрате некоего «духа». Это была позиция мелкобуржуазного романтика, который хотел сохранить уклад, но не предлагал путей его развития в индустриальную эпоху. А уже в 90-е риторика «почвенников» легко сомкнулась с откровенно националистической и антисоветской пропагандой, доказывая, что «колхозы загубили Россию».
Критика и самокритика: оружие пролетариата
Особого разговора заслуживает литературная критика. Именно она должна была направлять писателей, указывать на ошибки и помогать растить кадры. Но и здесь классовая борьба давала о себе знать. Лебедев-Кумач в фельетоне про критику в Советском Союзе, блестяще описал три типа убогой критики, которые процветали в журналах:
- «Ни рыба ни мясо» — вода, общие слова, абстрактные рассуждения, из которых ничего не понять.
- «Злобные разносчики» — ругань без разбора, без анализа сюжета, техники, идеи. Стулом по черепу — вот их девиз.
- «Хвалебные оды» — безудержное славословие, когда любую среднюю книгу объявляют шедевром, сравнивая автора с Пушкиным.
Такая критика не воспитывала, а дезориентировала. Она либо отпугивала талантливых авторов, либо развращала бездарных. Там, где критика превращается в «производственное совещание» (как верно заметил Лебедев-Кумач), где разбирают ошибки по-товарищески, засучив рукава, там и литература крепнет. А там, где критика становится либо прислугой, либо палачом, — там открывается дорога для идеологических диверсий. Плохая критика — это тоже форма классовой борьбы, только со стороны тех, кто не хочет, чтобы у пролетариата была сильная, боевая литература.
Заключение: уроки для сегодняшнего дня
Сегодня мы снова видим эту картину. Как только исчез Советский Союз, «предатели» мигом скинули маски и заняли теплые места при новом буржуазном режиме. Они кричали о свободе творчества, а получили свободу рынка, где правит бал рубль, а не талант. В 90-е те же самые «шестидесятники» и их духовные наследники печатались за деньги олигархов, доказывая, что их «совесть» имеет вполне конкретную цену. Они проклинали советское прошлое, но пользовались советским образованием и культурным багажом, накопленным народом.
Литература была и остается оружием. Поэтому сегодня, как никогда, важно изучать не только произведения советских писателей, но и их классовую биографию, их связь с трудовым народом, их отношение к главному вопросу любой эпохи: на чьей ты стороне? Нужно учиться отличать настоящую народную литературу, зовущую в будущее и вселяющую веру в человека труда, от утонченной проповеди рабства, пессимизма и цинизма, упакованной в красивую обложку.
Читайте классиков марксизма, перечитывайте Горького, Фадеева, Шолохова, Островского — в них правда жизни борющегося и созидающего человека, а не правда «внутренней эмиграции», упивающейся собственным бессилием.
Какие произведения советской литературы вы считаете образцом классовой правды, а какие — примером предательства? Пишите в комментариях, предлагайте свои темы для будущих бесед, заходите в наш Telegram-канал — будем спорить и разбираться вместе, по-рабочему, засучив рукава!
Дорогие товарищи! Если наш материал оказался вам полезен и вы хотите быть в курсе новых публикаций, подпишитесь на наши ресурсы и оцените статью! Ваша поддержка чрезвычайно важна для продолжения нашей работы и распространения идей классовой борьбы и интернациональной солидарности.
Уважаемые читатели!
Если вам интересна тематика данной статьи, я с удовольствием порекомендую вам несколько других материалов, которые могут вам понравиться.