Они стояли на подоконнике. Белые. Штук двадцать, не меньше – я не считала, но в этот раз почему-то захотела.
Я взяла ближайший стебель и начала обрывать лепестки. Один. Два. Три. Это было глупо – мне сорок пять лет, и я считала лепестки, как в шестом классе. Но я считала. И думала: в этот раз надо выяснить. Третий год подряд. Без открытки. Одни белые хризантемы, курьер, домофон, стандартная коробка крафтовой бумаги. Я уже знала, когда курьер позвонил в восемь утра: это они. Седьмое октября. Годовщина развода.
В прошлом году я поставила их в вазу и не думала про них целую неделю. В позапрошлом – выбросила через два дня, потому что мне казалось, что надо выбросить, что это правильно, что цветы от бывшего мужа не должны стоять на подоконнике в однокомнатной квартире, куда ты переехала после развода. Но потом пожалела, что выбросила. Это было странное чувство – жалеть о выброшенных цветах от человека, с которым ты развелась по собственному желанию.
Я оборвала последний лепесток и положила стебель обратно.
Надо было выяснить раньше.
***
Галя позвонила около полудня – как обычно, без предупреждения, сразу с главного.
– Ты сегодня получила цветы? – спросила она.
– Получила, – сказала я.
– Опять он?
– Откуда я знаю. Нет открытки.
Галя помолчала. Это было редкостью – Галя почти никогда не молчала. Мы дружили с ней с университета, двадцать с лишним лет, и я привыкла, что в телефонном разговоре она говорит больше, чем слушает. Поэтому когда она молчала – это было заметно.
– Верка, я его видела. Вчера. У рынка на Садовой.
Я не сразу поняла, о ком она.
– Кого?
– Романа. Он там живёт, я думаю. Шёл с пакетами, я хотела окликнуть, но не стала. Ты же не спрашиваешь про него, я и не говорила никогда.
Я поставила стебель обратно в вазу.
– Ты давно его видела в последний раз? – спросила я. – В смысле, до вчера.
– Наверное, с полгода назад. Всё там же, около рынка. Он никуда не уехал, Вера.
Я смотрела на хризантемы. Двадцать с чем-то штук белого.
Всё это время я была уверена, что он уехал. Не потому что кто-то говорил мне об этом – просто я так решила, и это решение было удобным. Что люди, которые подают на развод первыми, обычно куда-то уезжают – в другой город, или к другой женщине, или просто растворяются, и это нормально, и это правильно. Иначе зачем вообще всё это.
А он жил у рынка на Садовой. В двадцати минутах ходьбы.
– Галь, – сказала я, – ты давно знаешь?
– Про рынок – с полгода. Ты же понимаешь, ты сама никогда не спрашивала.
Я понимала. Это было именно так. Я не спрашивала – потому что была уверена, что ответ мне не нужен. Потому что тогда я сама всё решила – и это казалось окончательным, и открывать это заново значило признать, что я ошиблась.
А я не ошиблась.
Или всё-таки ошиблась?
– Верка, – сказала Галя, – ты сейчас в порядке?
– В порядке. Просто думаю.
– Три года уже думаешь.
Это была не насмешка – это было именно то, как она умела: прямо, коротко, и при этом так, что не обидно. Я вздохнула.
– Я знаю.
– Ну и что ты собираешься делать?
– Пока не знаю, – сказала я. – Перезвоню.
Я положила трубку. Потом долго сидела с телефоном в руке и смотрела в окно. Октябрь был серым и тихим. На стекле собиралась мелкая морось – не дождь, просто влажность. Такая погода, от которой хочется чаю и никакой ясности.
Но разбираться всё-таки было нужно.
Март две тысячи двадцать третьего я помнила плохо – не потому что время прошло, а потому что некоторые вещи мозг убирает подальше сам, без разрешения. Я помнила больницу. Помнила белые стены и пластиковый стул в коридоре, и то, что на стул были надеты маленькие носки-чехлы поверх металлических ножек – наверное, чтобы не царапал пол. Я смотрела на эти носки и думала о совершенно посторонних вещах, потому что думать о том, зачем мы сюда приехали, было невозможно.
Роман сидел рядом и молчал – и это молчание было правильным, потому что говорить было нечего, мы оба знали ответ ещё до того, как медсестра открыла дверь.
Четвёртая попытка. Снова нет.
Я помнила, как мы ехали домой. Он вёл машину, я смотрела в боковое стекло. За окном была весна – бестактная, слепящая, вся в почках и каплях. Я думала о том, что ненавижу весну. Что не хочу больше никаких весён.
Дома я легла на диван и не вставала до вечера. Потом встала, зашла на кухню, увидела Романа с чашкой чая у окна. Он смотрел на меня и ждал чего-то – я не знала, чего именно. Может, слов. Может, просто чтобы я подошла и встала рядом, и мы бы постояли вместе у этого окна, и ничего не говорили бы, и это тоже было бы ответом.
Я не подошла.
– Уйди, – сказала я. – Уйди и не возвращайся.
Говорила тихо, но он услышал. Поставил чашку на стол – аккуратно, без звука – и ушёл в другую комнату. Я думала, что это значит «ушёл из кухни». Что он подождёт, пока я отойду. Что утром мы скажем друг другу что-нибудь обычное, и этого будет достаточно.
Но через месяц он начал собирать вещи. А через три месяца подал документы на развод.
Я подписала не читая.
Мне казалось тогда, что правильнее так. Что тот, кто собирает вещи и подаёт документы, – хотел уйти и воспользовался поводом. Что я ему просто помогла. Что бывает именно так, и нечего себя обманывать.
Я думала об этом всё это время. И это казалось мне правдой.
Я вообще неплохо умею убеждать себя в том, во что удобно верить. Не гордость – просто наблюдение. Умею взять ситуацию и повернуть её так, чтобы она выглядела логично и завершённо, и тогда не надо ничего больше делать. Он ушёл – значит, хотел уйти. Значит, всё правильно. Значит, закрыто.
Работа у меня такая, в общем-то. Я продаю людям путешествия – и научилась рассказывать про любую поездку так, чтобы она выглядела как правильный выбор. Октябрь в Анталье? Отлично – нет толпы, тепло, дешевле. Ноябрь? Ещё лучше. Я умею строить убедительные конструкции. Просто обычно строю их для других.
Но три года – это долго. Слишком долго даже для самой убедительной конструкции.
***
Номер службы доставки я нашла в интернете – называлась она как-то вроде «Цветы к двери», очень обыкновенно. Трубку взяли быстро.
– Добрый день, меня зовут Вера Корнева, – сказала я. – Мне несколько раз доставляли цветы, и я хотела уточнить кое-что про заказ.
Девушка на другом конце замялась.
– К сожалению, данные клиентов мы не раскрываем.
– Я понимаю. Тогда можно просто подтвердить – существует ли постоянный заказ на мой адрес?
Пауза.
– Минуту, – сказала девушка.
Я ждала. За окном кто-то хлопнул дверью подъезда. Хризантемы на подоконнике пахли почти незаметно – этот запах я в детстве любила, потом разлюбила, а теперь уже не понимала, как к нему отношусь. Нейтрально, наверное. Как к чему-то, что было слишком давно, чтобы чувствовать.
– Вера Корнева, улица Первомайская, дом восемь?
– Да.
– Заказ существует. Он был оформлен наличными в октябре две тысячи двадцать третьего. На пять лет, на седьмое октября ежегодно. Имя заказчика мы сообщить не можем, извините.
Я поблагодарила и повесила трубку.
Октябрь две тысячи двадцать третьего – это значит сразу после развода. Не через месяц, не через полгода. В тот же самый месяц, когда мы подписали документы и стали официально чужими людьми, он пришёл в цветочный магазин, заплатил наличными – чтобы не было карты, не было следа, не было ничего, что можно было бы найти случайно, – и оформил на пять лет.
Я взяла листок и написала цифры. Две тысячи двадцать четвёртый – первый. Двадцать пятый – второй. Двадцать шестой – третий. Это сегодня.
Ещё два впереди.
Что это вообще значит? Что через два года он перестанет? Что пять – это какой-то его личный срок, какое-то своё округление? Или он просто не знал, на сколько оформлять, и взял круглое число, потому что когда не знаешь – берёшь круглое?
Я смотрела на листок долго. Мне сорок пять лет, я работаю в турагентстве, я продаю людям путёвки к морям, в которых сама не была уже четыре года, и у меня есть бывший муж, который каждый октябрь присылает мне белые хризантемы без единого слова объяснения. И я до сегодняшнего дня не сделала ничего, чтобы понять почему.
Это было странно осознавать.
Я сложила листок и убрала в ящик стола.
***
Мы познакомились, когда мне было двадцать четыре. Мне казалось тогда, что это поздно – в голове у меня была какая-то цифра, до которой надо было всё успеть, и двадцать четыре уже за этой цифрой. Смешно вспоминать.
Роман был старше на два года, работал на заводе, проектировал что-то сложное и интересное, объяснял мне про опоры для мостов, и я слушала – не потому что понимала, а потому что он говорил про это с таким лицом, будто опоры для мостов – это самое важное на свете. Я любила этот его способ говорить про работу. Потом стала любить другие его способы. Потом перестала замечать их, потому что привыкла. Это была не его вина и не моя – так бывает, когда долго.
Мы поженились быстро. Я тогда думала – это потому что мы торопились. Сейчас понимаю: мы просто не сомневались, и поэтому зачем тянуть.
Восемнадцать лет. Я иногда произношу это вслух, когда остаюсь одна, просто чтобы услышать, как звучит. Очень много. Больше трети всей моей жизни – и больше, чем мне было, когда мы встретились.
Мы не были идеальными. Мы ругались из-за денег, из-за его матери, из-за того, что я слишком много работала или он слишком мало говорил. Мы могли неделю ходить по квартире молча, не замечая друг друга, а потом что-то щёлкало – фраза, смешная история из магазина, кот соседей, который орал за стеной, – и мы оба смеялись, и молчание уходило само. Было что-то, что держало. Я не могу назвать это одним словом, потому что одного слова не хватит. Может, привычка. Может, что-то больше привычки.
Детей у нас не было. Мы пробовали. Очень долго – с тридцати лет, когда врачи сказали, что есть смысл попробовать медицински. Четыре раза за тринадцать лет. Каждый – в больничном коридоре, на пластиковом стуле, с одинаковым «к сожалению» в конце. Я каждый раз думала: вот сейчас будет по-другому. А потом переставала думать об этом, потому что думать было невозможно – только делать и ждать.
Мы не говорили с ним об этом вслух – ну, не так, как надо было бы говорить. Было много слов вокруг – про процедуры, про врачей, про то, что надо подождать и попробовать ещё. Но по-настоящему – про то, как это больно, как каждый раз что-то внутри отламывается и непонятно, нарастёт ли обратно, – мы не говорили. Думали, что другой и так понимает.
Другой понимал. Только по-своему. И я не знала – по-своему как именно.
После второй попытки я неделю не могла нормально работать. Сидела за стойкой, смотрела в монитор, улыбалась клиентам – и думала о том, что улыбаться совершенно не обязательно, просто так получается само. Роман в те дни приходил домой и сразу шёл на кухню. Он не очень хорошо умеет готовить, но в тот раз как будто хотел чем-то занять руки. Я смотрела на него и думала: вот, у нас хотя бы это есть – мы умеем быть рядом молча. Мне казалось тогда, что этого достаточно.
Сейчас я не уверена в этом.
На столе рядом с ноутбуком лежали билеты. Электронные, распечатанные – я почему-то всегда распечатываю, старая привычка. Анталья, четырнадцатое ноября. Я купила их в сентябре и думала тогда: вот, это начало новой жизни. Море, солнце, непривычная тишина без привычного всего. Даже чемодан мысленно уложила. Это было приятно – думать про море, про то, что в ноябре в Анталье ещё тепло, не жарко, именно так как надо.
Сейчас листок с подтверждением лежал рядом с хризантемами. Это выглядело как-то неловко.
Я убрала его под ноутбук и стала думать про Виктора Нестерова.
Виктор работал с Романом лет десять, потом перешёл на другое предприятие, но остался в общем чате жильцов нашего старого дома – там, где мы жили с Романом, пока я после развода не переехала в эту однокомнатную. Я видела его сообщения в чате редко, по делу: что-то про замену домофона, про сломанный лифт, про собрание жильцов. Иногда мы здоровались. Ни о чём важном мы не говорили никогда.
Я открыла чат и написала ему в личку: «Витя, привет. Ты не знаешь, где сейчас Роман живёт? Не телефон – просто адрес, если знаешь».
Он ответил через двадцать минут. Улица, дом, квартира. И добавил одно слово: «Позвони сначала».
Я подумала: нет. Я не хочу звонить. Я хочу прийти.
***
Я ехала туда на автобусе – такси казалось мне слишком быстрым, как будто нужно было время успеть передумать, а у такси на это времени нет. Автобус шёл медленно, стоял у светофоров, подбирал людей на остановках. Это было хорошо.
Я смотрела в окно и думала о том, что совершенно не знаю, что скажу. Я не видела его – ни разу за эти годы. Не произносила его имя вслух – ни в каком контексте, кроме официального. Этого достаточно, чтобы разучиться.
Его дом я нашла сразу – пятиэтажка, кирпичная, двор с тополями, которые уже почти облетели. Октябрь делал своё дело методично. Четвёртый этаж. Я стояла перед подъездом минуты три, наверное. Или пять. Потом нажала домофон.
Он откликнулся почти сразу – как будто был рядом. Или просто быстро подошёл.
Дверь в квартиру он открыл и не сказал ничего. Я тоже не сказала. Мы смотрели друг на друга – секунду, может, две – и потом он посторонился, и я зашла.
В прихожей пахло знакомо. Я не сразу поняла чем – потом вспомнила: он всегда покупал один и тот же стиральный порошок, и этот запах я знала, наверное, двадцать лет. Странно, что некоторые вещи сидят в памяти именно так – не лицо, не голос, а вот это: запах стирального порошка.
Мы прошли на кухню. Небольшая, чище, чем я ожидала, – тарелка на сушилке, стакан у раковины, стол свободный. Я села на стул у окна. Он встал у плиты.
– Откуда адрес? – спросил он.
– Виктор сказал.
Роман кивнул – коротко, без удивления.
– Хочешь чай?
– Нет, – сказала я. – Роман, это ты присылаешь цветы?
Он посмотрел на меня. Левое плечо у него было чуть ниже правого – это было видно особенно когда он стоял вот так, немного боком. Я всегда это замечала и никогда не спрашивала.
– Да, – сказал он.
– Три года.
– Три.
Я ждала, что он добавит что-то ещё. Объяснение. Оправдание. Вопрос в ответ. Но он молчал.
– Почему без открытки? – спросила я.
Он помолчал.
– Что я мог написать?
– Что угодно. Привет. Как дела. «Это я».
– Ты не позвонила бы, – сказал он. – Если бы знала, что это я, – ты бы не позвонила.
– Ты не знаешь.
– Знаю. – Он сказал это без спора, просто как факт, который давно проверен. – Ты гордая. Если бы знала – решила бы, что я пытаюсь. И не позвонила бы именно поэтому.
Это было обидно. Это было точно.
– Но ты всё равно присылал, – сказала я.
– Всё равно.
Я смотрела на него. Он не изменился – может, чуть резче выступал лоб над переносицей, чуть больше надбровные дуги давали тень, но это я раньше тоже замечала. Он вообще был из тех людей, которые внешне не меняются – такое лицо, которое одинаково выглядит в тридцать и в сорок семь.
– Почему пять лет? – спросила я.
Он удивился – я видела по тому, как дёрнулась бровь.
– Откуда ты про пять знаешь?
– Позвонила в доставку.
Он выдохнул. Не громко – просто выдохнул.
– Я не знаю, как объяснить, – сказал он. – Пять казалось – достаточно. Если через пять лет ты не захочешь выяснить – значит, не нужно.
– А если захочу?
– Тогда ты сама придёшь.
Я сидела и думала о том, что все эти годы я читала эти цветы как вину. Что он чувствует себя виноватым – за то, что ушёл, за то, что подал на развод первым. Что это такой способ сказать «прости, что причинил боль». Я принимала их именно так – как извинение без слов, которое не требует ответа. Как что-то, что надо принять и поставить в вазу, и не думать дальше.
А это было другое.
Совсем другое.
– Роман, – сказала я, – почему ты вообще ушёл тогда? После того, как я подписала бумаги – ты мог не торопиться. Мог подождать. Ты не обязан был уходить так быстро.
Он посмотрел на меня. Долго.
– Ты просила.
– Я не просила.
– Ты сказала: уйди и не возвращайся.
Это ударило. Я помнила, что говорила это – помнила кухню, его чашку с чаем, серый вечер за окном. Но я не думала, что он воспримет буквально. Мне казалось, что он поймёт – это боль говорит, это усталость, это не настоящие слова, а просто всё, что накопилось и вышло именно так.
– Это была злость, – сказала я. – Это был плохой день, и я не соображала, что говорю.
– Я понял, что злость. Но ты сказала слова. – Он помолчал. – Я не мог сделать вид, что ты не говорила этого. Для меня это – не так работает.
– Ты мог бы поговорить со мной.
– Ты не разговаривала тогда. Ни с кем. И со мной тоже.
Это тоже было точно. Март две тысячи двадцать третьего я провела в тишине, из которой не хотела выходить. Работала, ела, ходила в магазин – всё делала, но как будто через стекло, как будто сама я была где-то немного в стороне от собственной жизни. Роман пробовал подходить, пробовал говорить – я отвечала коротко и уходила. Я думала, что мне нужно время. Что я выйду из этого сама, когда буду готова.
А он решил дать мне это время. И дал. Три года.
– Ты ждал, что я позвоню, – сказала я.
– Да.
– Всё три года?
Он посмотрел в окно. Тополя во дворе уже почти облетели, это было видно отсюда – голые ветки, и несколько листьев всё ещё держатся, не понимая зачем.
– Я не знаю, как это правильно назвать. Я не сидел у телефона. Жил, работал. Но да – я думал, что ты позвонишь. Что в какой-то момент ты позвонишь.
– Я думала, что ты вернёшься, – сказала я.
Он повернулся ко мне.
– Ты сказала «не возвращайся».
– Роман.
– Что?
– Это же ненормально, – сказала я. – Три года из-за одной фразы. Из-за того, что кто-то сказал что-то в плохой день.
Он смотрел на меня. Потом сказал:
– Может, и ненормально. Но как мне было вернуться, если ты не звала? Ты не звонила. Ты не писала. Я не знал, чего ты хочешь.
– Я хотела, чтобы ты вернулся.
– Я не умею читать мысли, Вера.
Это было сказано без упрёка. Просто как факт. Как опора для моста – он либо держит, либо нет.
Я вдруг подумала: мы восемнадцать лет жили рядом и так и не научились говорить о важном. Умели – про всё остальное: про ремонт, про соседей, про то, что надо купить в магазине, про его проекты и мои дела. Умели молчать вместе – и это было немало. Но вот это – самое важное – мы всегда оставляли на потом. На когда-нибудь. На тот момент, когда станет полегче и можно будет говорить спокойно.
А полегче не становилось. И момент не наступал.
– Я не умею просить, – сказала я. – Ты же знал это.
– Знал.
– Ну вот. И я не позвонила поэтому. Не потому что не хотела – просто не умею первой.
Он смотрел на меня.
– А я не умею возвращаться туда, куда меня не зовут. Это у нас, видимо, такая пара.
– Была пара, – сказала я.
– Была, – согласился он.
Мы помолчали. Это было не то неловкое молчание, которое надо срочно заполнить, – а то, в котором много всего, и оба это чувствуют.
Я не знала, что ответить. Я смотрела на его руки – он держал их сложенными перед собой, пальцы переплетены, и я вспомнила, что он всегда так делал, когда не знал, куда их деть. В очередях, на скучных встречах, в больничных коридорах – вот так, переплетённые пальцы. Это было знакомо так, что у меня что-то сжалось где-то в районе рёбер.
– Что значат белые хризантемы? – спросила я.
Он помолчал.
– По цветочному языку – верность. Долгая память.
– Ты знал это, когда заказывал.
– Знал.
– А я не знала.
– Я не рассчитывал, что ты будешь разбирать. Это было для меня. Что-то сказать, не нарушая твоего «не возвращайся».
Я смотрела на него и думала о том, что всё это время мы оба ждали. Я ждала, что он придёт – потому что думала: если захочет, найдёт способ. Он ждал, что я позвоню – потому что думал: если захочет, найдёт способ. Мы оба хотели. Мы просто ждали в разные стороны.
Это было похоже на что-то из задачника по физике – два человека движутся из одной точки в противоположных направлениях с одинаковой скоростью. Расстояние между ними увеличивается. Вопрос: когда они встретятся?
Ответ: не встретятся.
Если только один из них не развернётся.
– Роман, – сказала я, – ты занят сегодня вечером?
Он посмотрел на меня. Не удивился – или удивился, но не показал.
– Нет.
– Я принесла тебе цветы, – сказала я. – Они дома. Можно, я схожу за ними?
Он молчал секунду. Потом ещё секунду.
– Можно, – сказал он. – Иди.
***
Белые хризантемы я несла через весь город в бумажном свёртке. Автобус ехал медленно, и я сидела у окна и смотрела, как гаснет октябрьский день. Было начало восьмого, уже темнело.
Я думала о том, что надо будет отменить билеты. Анталья, четырнадцатое ноября. Я не очень расстраивалась – может, потом, в другой раз, и не одна.
Я думала о том, что правый уголок моего рта чуть ниже левого – это было видно всегда, и мне это не нравилось в молодости, казалось, что из-за этого лицо всегда выглядит немного скептично. А Роман говорил, что именно это делает меня похожей на человека, который знает больше других. Я тогда не решила, комплимент это или нет.
Я думала о пятёрке в его телефоне – или в голове, не знаю где именно. Две тысячи двадцать четвёртый, двадцать пятый, двадцать шестой, двадцать седьмой, двадцать восьмой. Пять октябрей. Он дал себе этот срок – и себе, и мне. Пять лет – и если ничего не произошло, значит, пора отпустить.
Но я пришла на третьем.
Он открыл дверь раньше, чем я позвонила. Наверное, услышал шаги на лестнице.
Я отдала ему цветы. Он взял их, повернулся, поставил в воду – в высокую стеклянную банку, потому что нормальной вазы под рукой не оказалось, и я почему-то рассмеялась. Он тоже.
Смеяться было странно. Но легко.
Мы пили чай. Говорили – осторожно сначала, как ходят по свежему льду: одна нога, потом другая, проверяешь, держит ли. Потом лёд оказался крепким, и мы пошли нормально. Он рассказывал про работу – всё те же опоры, только проекты другие. Я рассказывала про турагентство – про пластиковые пальмы у входа, которые там стоят уже лет восемь, и никто их не выбрасывает, потому что все привыкли. Про то, что продаю людям моря, в которых сама не плескалась уже четыре года. Он сказал: «Надо исправить». Я сказала: «Надо».
Часов в десять я засобиралась домой. Он проводил до двери.
– Завтра позвонишь? – спросил он.
Раньше я бы ответила уклончиво. Раньше я бы сказала «посмотрим» или «не знаю, как сложится», или просто промолчала бы так, что он всё понял. Раньше – много чего.
– Позвоню, – сказала я.
Он кивнул.
Лестница пахла обычным подъездом. Я спустилась, вышла во двор. Тополя почти полностью облетели – под ногами шуршало. Я шла к автобусной остановке и думала о том, что это очень долго – всё это время. Что за такой срок люди уезжают, меняют телефоны, заводят новую жизнь и перестают смотреть в том направлении, откуда ждали.
Он не уехал. Жил у рынка на Садовой. Стиральный порошок тот же самый.
Я не звонила. Ставила их в вазу и ждала, когда он вернётся.
А цветы были про верность и долгую память. Он посылал их и знал это. Я получала и не знала. Все эти годы мы как будто разговаривали – и ни один не слышал другого. Это было немного смешно и очень по-нашему.
Автобус остановился у моей улицы. Я вышла. Октябрь был холодным, шарф, который я взяла второпях, грел плохо. Я шла домой и думала о том, что завтра надо позвонить. Я сказала «позвоню» – и скажу слова именно так, без всяких «посмотрим».
Осталось ещё два букета – он оформил на пять лет. Два октября он бы ждал сам. А потом – всё.
Но я пришла на третьем.