Когда проводили мужа на заработки в город, Аксинья и думать не думала, что прощание это выйдет долгим. Месяц прошел, другой, третий — ни письма, ни весточки. Люди говорили, что видели его в последний раз на ярмарке, а дальше — как в воду канул.
Аксинья горевала, но деваться некуда — хозяйство на ней, корова, куры, огород. По ночам выходила на крыльцо, смотрела на лес, вздыхала:
— Степан... где ж ты, Степан?
А лес молчал. Только ветки потрескивали, да филин ухал где-то в чаще.
И вот как-то под вечер, когда она возвращалась с болота с клюквой, вышел из-за поворота человек. Высокий, статный, в армяке, лицо тенью закрыто. Аксинья вгляделась — и обмерла.
— Степан?! Ты ли это?
Человек шагнул к ней, снял шапку. Степан! Родные глаза, родные брови, только взгляд какой-то... чужой, что ли. Будто смотрит и не видит.
— Я, Аксюша. Я. Вернулся.
Она бросилась к нему, обняла, а он стоит как каменный, не шевелится. Потом руку поднял, погладил по голове — и рука холодная, как из проруби.
— Продрог ты, Степанушка! Идём в избу, я тебя накормлю, обогрею.
В избе он сел в красный угол, огляделся. Аксинья хлопочет у печи, щи разогревает, пироги достает.
— Ты ешь, ешь, родной. А я на тебя наглядеться не могу.
Он ел. Только странно как-то — ложку мимо рта проносил, хлеб в щи крошил, не пил совсем. А на вопросы не отвечал, молчал да улыбался. Улыбка у него была широкая, до ушей, и глаз при этом не щурил.
Спать легли. Аксинья прижалась к нему, а он холодный, как лед. И пахнет от него... лесом пахнет, мхом и прелой листвой. Но она думала — с дороги, мол, устал человек.
Так и повелось. Днем Степан пропадал — то в лес уйдет, то на огороде возится, а как вечер — домой. И все молчит. Аксинья к нему с разговорами, с лаской, а он только головой покачивает и улыбается. А глаза у него в темноте светятся зеленым — она думала, мерещится спросонья.
Соседи заходили, дивились:
— Вернулся Степан-то? А мы уж думали, сгинул где.
При гостях он молчал еще упорнее, в угол жался, а коли спрашивали что — отворачивался. Перестали соседи ходить. Чудной, мол, стал Степан, нелюдимый.
Однажды бабка Манефа, старая знахарка, заглянула на огонек. Увидела Степана, что во дворе дрова колет, перекрестилась и к Аксинье.
— Слышь, дочка. Я тебе слово скажу, да ты не гневайся.
— Говори, бабушка.
— А муж-то твой... того... не простой человек.
— Чего ты мелешь, бабка? — вспыхнула Аксинья.
— А ты приглядись. Тень у него есть? От зеркала отворачивается? Спину ему пощупай — есть ли хребет?
Аксинья похолодела. Тень... а ведь и правда, она не замечала, но солнце с утра во двор светит, а Степан вроде как прозрачный стоит. И зеркал он боится — одно она в сенях повесила, так он его тряпкой занавесил, сказал — не любо ему, свет отражает.
В тот вечер она нарочно подошла к нему сзади, когда он рубаху скинул. Провела рукой по спине — а там... пусто. Будто внутри него ничего нет, одна оболочка. И холод такой, что пальцы заледенели.
Она вскрикнула, отшатнулась. Степан обернулся, и лицо у него пошло рябью, будто ветер по воде.
— Узнала, — сказал он голосом чужим, скрипучим. — Ну, узнала. Думал, поживу с тобой по-людски, полюблю тебя, как он любил. Да видно, не судьба.
— Где Степан? — прошептала Аксинья.
— Нет твоего Степана. В болоте он. Утонул, когда с ярмарки возвращался. Я видел. Я там был. И так мне жалко тебя стало, так сердце защемило — как она, думаю, одна-то? Ну и пришел. Думал, заменю.
Аксинья заплакала. Леший — а это был он, лесной хозяин — стоял перед ней, большой, темный, и глаза его горели уже не по-человечески.
— Ты не бойся, — сказал он тихо. — Я не злой. Я любить тебя хотел. По-настоящему. Ты на болото ходила — я тропинки ровнял, чтобы не увязла. Клюкву показывал, где ягод больше. От медведя отводил.
— Отпусти, — сказала Аксинья. — Отпусти душу мою. Я по Степану плачу, не по тебе.
Леший вздохнул. Вздох у него вышел такой, что ветки за окном закачались, печь загудела.
— Ладно. Уйду. Но запомни, Аксинья: если когда одна останешься, если тоска возьмет — выйди на опушку, позови. Я услышу. Приду. Не мужем — другом.
И растаял. Только ветер прошел по избе, да запахло мокрым лесом.
Утром Аксинья нашла на крыльце корзинку, полную клюквы. Самой крупной, самой сладкой. А в клюкве — веточка багульника, лесной знак.
Она ту веточку за икону положила. И каждый год, когда болотный сезон подходил, оставляла на опушке краюху хлеба.
Леший не приходил больше. Но иногда, в тихие вечера, она слышала из леса — вздыхает кто-то. Тоскливо так, по-человечески. И знала — это он. Помнит.
#славянскаямистика #леший #духиприроды #мистическийрассказ #народныйфольклор #любовьимистика #вдовьядоля #лесныедухи #загробнаяжизнь #русскийфольклор #чтопочитать #историинаночь #добрыедухи
⬇️ Понравилась история? ⬇️
Больше 😈 страшных рассказов и романов ждут тебя на моей странице 👇 🔗 [https://author.today/u/idavran]