Глава 4
Егорша пробыл у двери всю ночь, сжимая топор. Санька, то проваливаясь в тревожную дремоту, то просыпаясь от очередного удара, видел его широкую спину, заслоняющую единственное окно. В печке прогорели дрова, и в избе стало холодно, но никто не решался пошевелиться, чтобы подкинуть их.
Под утро зверь затих. Слышно было только, как он тяжело дышит где-то около окна. Потом заскрипел снег — шаги стали удаляться.
Егорша подождал ещё с час, потом, когда совсем рассвело, осторожно, держа топор наготове, приоткрыл дверь. Лязгнула щеколда. В лицо ударил морозный воздух. Дед выглянул наружу, осмотрелся.
— Ушёл, — сказал он хрипло. — След в тайгу ведёт. Видать, понял, что не взять.
Санька, трясущийся, вылез из спальника. Дед закрыл дверь и прислонился к ней спиной, выдохнув. Рука с топором опустилась. Лицо у него было серое, осунувшееся, но спокойное.
— Живы, Саня. Крепь наша выдержала.
Санька подбежал к деду и обнял его. Дед погладил его по голове шершавой ладонью.
— Ничего, внук. Тайга — она сила. Но и мы не лыком шиты. Главное — не дрейфить. И избушку ладить крепко.
Они просидели в избе ещё два часа, грелись, пили чай, приходили в себя. Потом Егорша снова осмотрел следы.
— Сегодня не пойдём, — решил дед. — Переждём. У него сейчас злость большая. Вдруг вернётся. А завтра на лёд. Чуть свет.
День прошёл в томительном ожидании. Ночь прошла спокойно. На рассвете, собрав вещи, заперев избушку, они вышли на лёд. Мороз был лютый. Лёд на протоке стоял синий, крепкий, гулкий. Они быстро дошли до лодки. Она примерзла к гальке, вмёрзла в лёд, но дед сказал, что так и надо, весной оттает. По реке они пошли пешком, держась ближе к берегу. Егорша шёл впереди, простукивая лёд палкой. Санька плёлся за ним, утопая в снегу, но не жаловался. Страх, пережитый в избушке, всё ещё сидел внутри холодным комком, но рядом с дедом было не так боязно.
Они прошли уже порядочно, когда Егорша остановился. На льду, прямо поперёк их пути, тянулась свежая, широкая полоса следов. Следы вели от берега, с того места, где вчера скрылся шатун, к другому берегу. Медведь пересёк реку совсем недавно, может, часов пять назад. Следы уходили в тайгу.
Егорша перевёл дух, покрепче перехватил палку и, не оборачиваясь, сказал:
— Идём дальше. Не сворачиваем. Он свою дорогу нашёл, мы — свою.
Они шли молча до самого вечера, пока вдали не показались огоньки посёлка. А когда зашли в избу и бабка Нюра, всплеснув руками, бросилась их обнимать и кормить, Санька, глотая горячие щи, вдруг сказал:
— Баб, а дед у нас — герой. Он всю ночь с топором против медведя стоял.
Егорша, сидевший у стола, только рукой махнул, застенчиво улыбнувшись в усы.
— Какой там герой. Просто жить охота. И тебя уберечь.
Санька ничего не ответил. Он смотрел в окно, за которым чернела зимняя тайга, и думал о Крепи. О той, что осталась за скалами. И о той, что была сейчас рядом с ним, за этим столом, в этой тёплой избе. Крепь человеческая — она, пожалуй, покрепче каменной будет.