Одна из шлюпок «Титаника» была занята удивительно красивой девушкой. Ей было 24 года, её звали Леонтина Полин Обар, и это будет её история. В один момент она была настоящей королевой, а потом всё и сразу пошло ко дну.
Она родилась в 1887 или 1888 году во Франции. Её отца звали Сильвен Жак Огюстен Обар, мать — Мари Элизабет. У неё была сестра, Элиза Шарлотта. Казалось бы, обычная французская семья, но юную Нинетт, миниатюрную и светловолосую, манил иной мир — мир искусства, блеска и больших денег.
Париж начала XX века был городом, где границы между талантом и связями стирались очень легко. Нинетт избрала карьеру певицы. Не той, что блистает в «Гранд-Опера», а скорее певицы интимных кабаре. Исследователи полагают, что её сценой мог быть знаменитый «Лапен Ажиль» («Проворный кролик») на Монмартре. Это место, воспетое Утрилло и посещаемое Пикассо, было пристанищем богемы: нищих художников, поэтов и богатых бездельников, ищущих острых ощущений среди «дна». Платили там гроши (иногда встречаются упоминания о том, что там можно было употреблять алкоголь и закуски), но атмосфера и знакомства были бесценны.
В этой атмосфере флирта, творчества и вседозволенности Нинетт, видимо, нашла нечто большее, чем просто вдохновение. Она была хороша собой, обладала «шармом и живостью» и, как быстро выяснилось, неплохо умела устраивать свои дела. К 24 годам у неё была квартира на улице Ле Сёр (Rue Le Sueur) в престижном районе Парижа, собственная горничная, швейцарские счета и гардероб, достойный принцессы: шляпки с перьями, шелковое белье, туфельки с пряжками и даже тиара с бриллиантами. Откуда всё это у простой певички из кабаре? Вопрос, который не даёт покоя многим вот уже больше века.
Ответ, скорее всего, крылся в мужчинах. Одним из них стал Бенджамин Гуггенхайм — американский магнат, наследник колоссального состояния, владелец шахт и плавилен. Ему было 47, он был женат на Флоретт, имел дочерей и слыл ценителем прекрасного, в том числе и женского пола. Их роман не был мимолетной интрижкой. Он был настолько серьезен, что Бен решил взять Нинетт с собой в Америку.
Конечно, о приличиях пришлось забыть. Для высшего света 1912 года женщина, путешествующая с чужим мужем, автоматически получала определённый статус. Вместе со своей верной горничной, 30-летней Эммой Сэжессер, она заняла каюту B-35 на палубе B. Скорее всего, парочка обедала не в роскошной обеденной зале, а в уединенном ресторане «а ля карт», где любопытных глаз было меньше. Они нарушали все правила, но, возможно, были счастливы.
Вечером 14 апреля 1912 года Нинетт уже спала, когда её мир перевернулся. Нинетт потом вспоминала этот момент с удивительным для француженки восхищением перед английским спокойствием: «На палубе не было паники. Совсем. О, эти англичане! Такие храбрые, такие невозмутимые, такие прекрасные! Я, патриотичная француженка, никогда не забуду ту группу англичан — каждый из них был истинным джентльменом, — спокойно попыхивающих сигаретами и сигарами и наблюдающих, как женщин и детей сажают в шлюпки».
Нинетт и Эмма сели в шлюпку №9. Ноги их оказались в ледяной воде. Нинетт считала себя одной из последних женщин, покинувших корабль. Когда «Карпатия» подобрала спасенных, Нинетт была в состоянии полного шока. Настолько сильного, что заботиться о ней пришлось горничной. Она не могла говорить по-английски и не знала, что делать. Её покровитель, смысл её поездки, её будущее — всё осталось на дне океана.
На борту «Карпатии» Нинетт поместили в каюту, которую уступил ей художник Колин Кэмпбелл Купер. Её соседкой оказалась Рене Харрис, жена известного импресарио. Именно ей, запертая горем и языковым барьером, Нинетт выложила всё. «Она была прекрасной женщиной, не знавшей ни слова по-английски, — записала позже Рене. — Я узнала, что её вёз в нашу страну один из наших выдающихся финансистов, который погиб. Было бы несправедливо по отношению к его семье называть его имя». Рене Харрис сохранила тайну Нинетт на всю жизнь. Она же, вероятно, была тем человеком, который помог ей отправить отчаянные радиограммы домой. Одна из них, адресованная просто «Обар, Париж», гласила: «Moi sauvee mais Ben perdu» («Я спасена, но Бен погиб»). Вторая, короче: «Sauvee. — Ninette» («Спасена. Нинетт»). В тот момент связь была перегружена, поэтому подробностей почти никогда не сообщали.
Когда «Карпатия» причалила в Нью-Йорке, на пирсе стояла Флоретт Гуггенхайм. По слухам, родственники и друзья поспешно заслонили её, чтобы вдова не увидела, как сходит на берег та, что занимала место в сердце её мужа. Однако молчаливая забота семьи всё же проявилась: позже к Нинетт в отель тайно наведались эмиссары, чтобы расспросить о последних днях Бена.
Нинетт оказалась не только хороша собой, но и практична. Она подала иск к компании «Уайт Стар Лайн» на огромную по тем временам сумму — более 37 тысяч долларов. 25 тысяч она требовала за «нервную систему, которая разрушена навсегда», «душевные муки» и «постоянные физические травмы». Её ноги действительно распухли от ледяной воды в шлюпке, и позже крестница вспоминала, что «тётя Нинетт» всю жизнь мучилась от жесточайшего ревматизма, который сама она считала последствием той ночи.
Оставшиеся 12 тысяч были заявлены за утерянное имущество.
Сохранился подробный список, заверенный в консульстве США в Париже 20 февраля 1913 года. В него входили:
Сундуки (в том числе Louis Vuitton).
24 платья и накидки (оценены в 25 000 франков).
7 шляп и 2 с перьями (2400 франков).
Обувь (18 пар) на 1800 франков.
Комплекты нижнего белья из кружева и шелка (6000 франков).
Ювелирные изделия: золотая сумочка с сапфирами, кошелек с изумрудами, браслет, а также «тиара из бриллиантов» за 9000 франков.
Этот список читается как каталог приданого куртизанки, и исследователи до сих пор спорят, было ли это правдой или искусно раздутой страховкой. Учитывая щедрость и богатство Бена Гуггенхайма, скорее всего, правдой.
Нинетт вернулась во Францию в мае на борту «Адриатика». По разным источникам, деньги на эту поездку выделила жена Гуггенхайма. Она была так рассеяна, что забыла в Нью-Йорке свои билеты на поезд и пароход. Казалось, она хотела стереть из памяти всё, связанное с этой поездкой.
Дома её ждала новая жизнь. Поразительно быстро она вышла замуж. По слухам, за человека из французского правительства. Затем был второй брак — с месье Де Ланнуа (развод в 1934 году), и третий — с мужчиной по фамилии Кай. Известно лишь, что у Нинетт родился сын, который женился около 1950 года. На сохранившейся газетной фотографии с той свадьбы запечатлена маленькая, хрупкая пожилая женщина — та самая «тётя Нинетт», которую её новые родственники считали чудачкой.
Они любили её. Для них она была просто доброй старушкой, обожавшей детей. Когда она рассказывала, что в 1912 году плыла на корабле с богатым американцем и чуть не погибла, а американец погиб, потому что уступил ей место в шлюпке, — это считалось милыми фантазиями одинокой женщины. Лишь после её смерти, разбирая бумаги, семья наткнулась на пожелтевшие газетные вырезки. Имя Гуггенхайма, списки пассажиров «Титаника», заметки о процессе по иску о компенсации. Всё это было правдой.
Остаётся только гадать: кем же она была на самом деле? Холодной расчётливой авантюристкой, которая удачно вложила подарки погибшего любовника? Или всё же женщиной, способной на глубокое чувство, которое она унесла с собой в могилу вместе со своей единственной фотографией в журнале «Le Theatre», которую исследователи безуспешно ищут уже много лет? Скорее всего, и тем и другим. Такой уж была эпоха, и такой уж была Нинетт — парижанка, сумевшая пережить «Титаник» и сохранить лицо, даже когда её мир пошёл ко дну.
Автор: Кирилл Латышев