Я поставила чашку на стол так резко, что кофе плеснул на скатерть.
— Игорь, твоя мама живёт в трёхкомнатной квартире в центре. Одна. Зачем ей переезжать к нам?
Он даже не поднял глаз от телефона.
— У неё там ремонт начинается. Трубы менять будут, всю ванную разберут. Две недели минимум.
— Так пусть в отель пойдёт. Или к твоей сестре.
Вот тут он посмотрел. И я сразу поняла — разговор пойдёт не туда.
— Какой отель, Аня? Она пенсионерка. А Лена с детьми, у них вообще места нет.
Я медленно вытерла пятно кофе салфеткой. Считала до десяти. Не помогло.
— У нас тоже места нет. Однушка тридцать восемь метров. Ты спишь на диване в гостиной, я в спальне. Куда мы Галину Петровну поселим? На балкон?
— Мама на диване, я на полу постелю.
Он сказал это так буднично, будто речь шла о том, где поставить цветочный горшок.
Я опустилась на стул. В горле вдруг стало тесно.
— Погоди. Ты серьёзно?
— А что такого? Две недели потерпим.
— Игорь. Мы три года снимаем эту квартиру. Три года я откладываю на первый взнос за свою. Каждый месяц двадцать тысяч в конверт. Считала, ещё полгода — и хватит на студию в новостройке. А ты хочешь, чтобы твоя мама...
— Какая ещё аренда?! — он вскочил так резко, что стул опрокинулся. — Маме негде ночевать, а ты только о деньгах печёшься!
Я молчала. Смотрела на него — на красное лицо, на вздувшиеся вены на шее. Он никогда раньше не кричал. За четыре года вместе — ни разу.
— Она меня растила одна, — голос его дрожал. — Отец ушёл, когда мне пять было. Она на двух работах вкалывала, чтобы я в институт поступил. И ты мне тут про какой-то первый взнос?
Я встала, подняла стул, поставила на место.
— Хорошо, — сказала тихо. — Пусть приезжает.
Он выдохнул, потёр лицо ладонями.
— Спасибо. Я знал, что ты поймёшь.
Ушёл в ванную. Я осталась стоять посреди кухни — три квадратных метра, линолеум с рыжими пятнами у плиты, старый холодильник, который гудел по ночам. Наша временная жизнь, которая длилась уже слишком долго.
Галина Петровна приехала в субботу утром. Игорь спустился помогать с сумками, а я накрывала на стол. Купила хороший сыр, нарезала овощи, заварила свежий кофе. Всё как положено.
Она вошла в квартиру и первым делом сняла туфли, поморщившись.
— Ноги гудят. Игорёк, неси мои тапочки, в синей сумке.
Потом оглядела кухню. Взгляд скользнул по столу, задержался на моей кофточке.
— Аня, ты всегда так по утрам ходишь? С декольте?
Я машинально одёрнула ворот. Обычная блузка, ничего особенного.
— Галина Петровна, садитесь, пожалуйста. Кофе или чай?
— Чай. Только не пакетированный, у меня желудок. И сахар мне нельзя, ты же знаешь.
Я не знала. Но кивнула.
За завтраком она рассказывала про ремонт — как рабочие нагрубили, как сантехник запросил втридорога, как соседка сверху специально топит, чтобы насолить. Игорь поддакивал, подливал ей чай, подвигал ближе тарелку с сыром.
— Игорёк у меня всегда был внимательный, — Галина Петровна посмотрела на меня. — Не то что некоторые. Помню, его одноклассник женился, так жена даже в больницу к свекрови не приехала. Когда инфаркт был.
— Мама, ну зачем ты это, — Игорь неловко улыбнулся.
— А что? Я правду говорю. Семья — это святое.
Я доела бутерброд, встала, начала собирать посуду. Галина Петровна проводила меня взглядом.
— Аня, а ты работаешь сегодня?
— Нет, суббота.
— Тогда хорошо. Поможешь мне разобрать вещи. А то Игорю надо на рынок съездить, я его попросила купить нормальных овощей. Здесь у вас всё какое-то пластиковое.
Игорь виновато посмотрел на меня и ушёл. А я осталась с его матерью наедине.
Она устроилась на диване — нашем диване, где по вечерам мы с Игорем смотрели сериалы и строили планы. Разложила на журнальном столике лекарства: таблеток было штук пятнадцать, все в разных упаковках.
— Вот это утром, это в обед, это на ночь. Игорёк всегда помнит. Ты тоже запомни, на всякий случай.
Я смотрела на эти коробочки и понимала: две недели — это неправда. Никакого ремонта не будет. Или будет, но это не важно. Галина Петровна приехала всерьёз.
— А спальня где? — спросила она, оглядываясь. — Покажешь?
Я открыла дверь. Она вошла, прошлась вдоль стен, заглянула в шкаф.
— Тесновато. И темновато. Игорёк, конечно, привык ко всему, но для человека в возрасте... — она присела на край кровати, погладила покрывало. — Хотя ничего, перебьёмся. Главное — что вместе.
Я стояла в дверях и чувствовала, как что-то холодное сжимается в груди.
— Галина Петровна, вы же понимаете, что это временно?
Она посмотрела на меня с удивлением — таким искренним, что на секунду я засомневалась.
— Конечно, девочка. Я же не навязываюсь. Просто пока ремонт идёт.
Но когда она выходила из спальни, я увидела, как она оглянулась — долгим, оценивающим взглядом. Будто прикидывала, куда поставить свой комод.
Вечером, когда Галина Петровна уснула, я вышла на балкон. Игорь курил, хотя обещал бросить.
— Ты чего? — спросил он.
— Ничего.
Он затянулся, выдохнул дым в темноту.
— Мама немного... специфичная. Но она добрая. Просто возраст, понимаешь? Одиночество. Ей нужно внимание.
Я молчала.
— Аня, ну скажи что-нибудь.
— Игорь, — я обернулась к нему. — Сколько идёт ремонт у твоей мамы? Правда?
Он замер с сигаретой у губ.
— Я же говорил. Две недели.
— Правду.
Пауза затянулась. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака.
— Месяц, — выдавил он наконец. — Может, полтора. Там всю разводку менять надо, серьёзный ремонт.
Полтора месяца. Я закрыла глаза.
— А почему ты сразу не сказал?
— Потому что знал, как ты отреагируешь.
Он докурил, бросил окурок в банку из-под кофе, которая стояла на балконе. Я смотрела на эту банку — жестяную, мятую, с выцветшей этикеткой. Мы собирались выбросить её ещё полгода назад.
— Игорь, у меня в конверте двести сорок тысяч. Ещё полгода — и будет четыреста. Этого хватит на первый взнос за студию. Я считала. Если твоя мама проживёт здесь полтора месяца...
— При чём тут это?
— При том, что я не смогу откладывать. Продукты, коммуналка — всё вырастет вдвое. Не говоря уже о том, что мне придётся...
Он развернулся ко мне, и в свете уличного фонаря я увидела его лицо — чужое, жёсткое.
— Что придётся? Терпеть мою мать? Так и скажи.
— Я не это имела в виду.
— Нет, ты скажи. Тебе моя мама мешает копить на квартиру. Так?
Я молчала. Потому что он был прав. И это было страшнее всего.
Утром я проснулась от запаха жареной картошки. Резкого, въедливого — такого, что хотелось открыть все окна настежь, хотя за окном было всего пять градусов.
Галина Петровна стояла у плиты в моём халате. В моём. Розовом, махровом, который Игорь подарил на прошлый день рождения.
— Доброе утро, Анечка! — она обернулась с улыбкой. — Я тут решила позаботиться о семье. Игорёк так любит картошечку с утра, помнишь?
Я не помнила. Мы с Игорем обычно завтракали овсянкой или яичницей. Быстро, перед работой.
— Галина Петровна, это мой халат.
Она посмотрела на себя, будто только сейчас заметила.
— Ой, правда? Извини, дорогая. Я думала, он общий. Ну ничего, я же постираю потом.
Она вернулась к сковороде. На столе уже стояли три тарелки — глубокие, с синими цветочками. Их я купила в «Икее» два года назад, когда мы только сюда переехали. Рядом лежали вилки, салфетки, солонка.
— Садись, садись. Сейчас Игорёк придёт, позавтракаем все вместе.
Я посмотрела на часы. Семь двадцать. Игорь обычно вставал в восемь.
— Вы его разбудили?
— Ну конечно! Нельзя же спать до обеда. Он у меня всегда в семь вставал, когда дома жил. Правильный режим — залог здоровья.
Игорь вышел из спальни помятый, с красными глазами. Молча сел за стол. Галина Петровна положила ему полную тарелку картошки — золотистой, блестящей от масла.
— Ешь, сынок. Я ещё лучка добавила, как ты любишь.
Он взял вилку. Я наблюдала за ним — за тем, как он машинально жуёт, уставившись в одну точку. Будто его здесь нет.
— Игорь, — я наклонилась к нему. — У тебя же сегодня презентация в десять. Ты хотел в восемь выехать.
— Успею, — буркнул он.
— Какая презентация? — встрепенулась Галина Петровна. — Игорёк, ты что, голодным на работу собирался? Вот поэтому у тебя и гастрит начинается.
— Мам, у меня нет гастрита.
— Пока нет. А потом будет, если так питаться. Анечка, ты следишь за его здоровьем?
Я сжала чашку с кофе. Горячая керамика обжигала ладони, но это было лучше, чем ответить то, что хотелось.
— Слежу.
— Ну вот и хорошо. Значит, теперь буду помогать. Вдвоём веселее.
Игорь доел, встал, ушёл в ванную. Я осталась наедине с его матерью.
— Анечка, а где у вас тряпки для пола? Я хотела помыть.
— Не надо, Галина Петровна. Я сама помою вечером.
— Что значит «не надо»? Я же вижу — пыль, крошки. Ты работаешь, устаёшь. Дай я помогу.
Она уже открыла шкаф под раковиной, достала швабру.
— Честно говоря, у вас тут такой беспорядок... Я, конечно, ничего не говорю, но когда Игорёк жил дома, у нас всегда было чисто. Может, тебе просто не хватает времени?
Я поставила чашку на стол. Слишком резко — кофе плеснул на скатерть.
— Галина Петровна, мне нужно собираться на работу.
— Конечно, конечно. Иди, дорогая. Я тут пока всё приведу в порядок.
Когда я вышла из душа, в квартире пахло «Мистером Мускулом». Галина Петровна мыла окна на кухне — старательно, круговыми движениями, напевая что-то себе под нос.
Игорь стоял в прихожей, застёгивал куртку.
— Пойдём вместе? — спросил он.
— Мне в другую сторону.
— Ань, ну не злись. Это ненадолго.
Я надела ботинки, взяла сумку.
— Игорь, у твоей мамы ключи есть?
Он замялся.
— Я ей дал. А что?
— Ничего.
Я вышла, не попрощавшись.
В офисе было тихо. Коллеги ещё не пришли — я специально приехала раньше, чтобы побыть одной. Села за стол, включила компьютер, открыла таблицу с расходами.
Двести сорок тысяч. Полгода экономии. Никаких такси, никаких кафе, никаких спонтанных покупок. Только продукты, проездной, коммуналка.
Я добавила новую строку: «Расходы на свекровь».
Продукты — плюс пять тысяч в неделю. Коммуналка — плюс полторы. Мелочи, которые она будет просить, — ещё тысячи три. Итого: двадцать шесть тысяч в месяц. Если она проживёт полтора месяца — тридцать девять тысяч.
Я закрыла таблицу. Открыла снова. Цифры не изменились.
Тридцать девять тысяч — это месяц моих откладываний.
Телефон завибрировал. Сообщение от Игоря: «Прости за утро. Вечером поговорим».
Я не ответила.
Вечером, когда я вернулась домой, квартира выглядела иначе. Чище. Но одновременно — чужой.
На холодильнике висели магниты с котиками, которых там не было утром. На диване лежали вязаные подушки — бордовые, с кисточками. На журнальном столике стояла фотография в рамке: молодая Галина Петровна с маленьким Игорем на руках.
— Анечка, ты пришла! — она вышла из кухни в фартуке. — Я тут немного украсила. Всё-таки дом должен быть уютным, правда?
Я посмотрела на магниты. На подушки. На фотографию.
— Где вы это взяли?
— Игорёк заехал днём, привёз. Я попросила — он такой заботливый, сразу всё сделал.
Игорь вышел из спальни. Виноватый, но упрямый одновременно.
— Ань, ну что такого? Пара магнитов.
— Игорь, можно на минуту?
Мы вышли в спальню. Я закрыла дверь.
— Ты серьёзно?
— Что серьёзно?
— Ты возишь её вещи в нашу квартиру, не спросив меня?
— Мам попросила. Ей здесь неуютно, она хочет чувствовать себя как дома.
— Игорь, это наш дом. Наш.
Он сел на кровать, потёр лицо руками.
— Аня, я не понимаю, что происходит. Моя мама живёт у нас временно, она старается помочь, а ты ведёшь себя так, будто она враг.
— Я не веду себя как...
— Ведёшь. Ты даже «спасибо» не сказала за завтрак. Она старалась.
— Я не просила её готовить в семь утра.
— Боже, Аня. Это же завтрак. Нормальный человеческий завтрак. Что в этом такого?
Я села рядом с ним. Попыталась подобрать слова — такие, чтобы он услышал.
— Игорь, послушай. Твоя мама переставляет вещи в нашей квартире. Готовит еду, которую мы не едим. Носит мою одежду. И ты не видишь в этом проблемы?
— Проблема в том, что ты не хочешь идти навстречу.
— Навстречу чему?
Он встал. Прошёлся по комнате.
— Моя мать одинокая. Ей шестьдесят три года. У неё проблемы со здоровьем, и ей некуда идти, пока идёт ремонт. Я не мог оставить её в гостинице. Ты бы так поступила со своей матерью?
— Моя мать не стала бы...
— Что? Не стала бы жить у дочери? Не стала бы просить помощи?
Я замолчала. Потому что он был прав. Моя мать действительно не попросила бы. Она бы сняла комнату, взяла кредит, переночевала у подруги — но не стала бы вот так, с вещами и магнитами, въезжать в чужую жизнь.
— Игорь, сколько стоит снять квартиру на полтора месяца?
Он замер.
— При чём тут это?
— Ответь.
— Тысяч тридцать — сорок. Зависит от района.
— У твоей мамы есть эти деньги?
Пауза.
— Аня, ты хочешь выгнать мою мать на улицу?
— Я хочу понять, почему она не может снять квартиру. У неё же пенсия. Плюс она работает.
— Работала. Она уволилась в прошлом месяце.
Я посмотрела на него.
— Что?
— Уволилась. Сказала, устала. Хочет отдохнуть.
— И на что она живёт?
— На пенсию. Пятнадцать тысяч.
Пятнадцать тысяч. Квартира за сорок. Я закрыла глаза.
— Игорь, она не уедет.
— Уедет. Как только ремонт закончится.
— Какой ремонт? У неё нет денег на ремонт! Ты сам подумай: она уволилась, у неё пенсия пятнадцать тысяч, и она делает «серьёзный ремонт с заменой разводки»? На что?
Он молчал. Долго. Потом сел обратно на кровать.
— Я дал ей денег.
— Сколько?
— Сто.
Сто тысяч. Я почувствовала, как холод растекается по спине.
— Откуда у тебя сто тысяч?
Он не ответил. Просто посмотрел на меня — и я всё поняла.
— Игорь. Это же наши деньги. Наши общие деньги на квартиру.
— Я верну.
— Когда?
— Не знаю. Когда смогу.
Я встала. Подошла к окну. За стеклом темнело — фонари уже зажглись, и их жёлтый свет падал на мокрый асфальт.
— Значит, так, — я обернулась. — Твоя мама живёт у нас бесплатно. Ест нашу еду. Пользуется нашей водой, светом, интернетом. И ты отдал ей сто тысяч из наших накоплений, не спросив меня. Правильно?
— Аня...
— Правильно?
— Да. Но я...
— И ты считаешь, что я должна быть благодарна за завтрак?
Он встал, шагнул ко мне.
— Какая ещё аренда?! — он повысил голос впервые за весь разговор. — Маме негде ночевать, а ты только о деньгах печёшься! Ты слышишь себя? Это моя мать! Женщина, которая меня родила, вырастила одна, после того как отец ушёл! И ты хочешь, чтобы я выставил её на улицу ради каких-то накоплений?!
Дверь приоткрылась. В щели показалось лицо Галины Петровны — бледное, с аккуратно подведёнными глазами.
— Игорёк, что случилось? Я слышу крик...
Галина Петровна стояла в дверях в своём — нет, в моём — халате. Том самом, бежевом, который я купила в прошлом году и который она нашла в шкафу на третий день своего пребывания здесь.
— Игорёк, что случилось? — она вошла, не дожидаясь ответа. — Я слышу крик...
Игорь резко обернулся.
— Всё нормально, мам. Мы просто разговариваем.
— Какой же это разговор, если вы кричите? — она посмотрела на меня с укоризной. — Аня, милая, ты расстроила Игоря?
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не злость. Не обида. Просто усталость — тяжёлая, как мокрая шуба.
— Галина Петровна, — я говорила спокойно, почти ровно. — Мы обсуждаем личные вопросы. Можно нам побыть наедине?
Она всплеснула руками.
— Ну что ты, какие секреты! Я же не чужая. Игорёк, скажи ей.
Он молчал. Просто стоял между нами — и молчал.
— Игорь, — я повторила. — Скажи, пожалуйста, маме, что нам нужно поговорить вдвоём.
Пауза растянулась. Галина Петровна смотрела на сына выжидающе, я — тоже. Он стоял посередине комнаты, и я вдруг поняла: он не скажет. Не попросит её выйти. Не защитит наше пространство. Потому что для него его мать — это не гостья. Это часть его самого.
— Ладно, — сказала я. — Тогда поговорим втроём.
Галина Петровна присела на край кровати, разгладила халат на коленях.
— Вот и хорошо. В семье не должно быть секретов.
— Галина Петровна, — я села напротив. — Сколько ещё продлится ремонт в вашей квартире?
Она моргнула.
— Ну... строители говорят, ещё месяц. Может, полтора. Знаешь, как это бывает — то материалы задерживают, то мастера заболеют...
— А сколько они уже работают?
— Две недели.
— И что именно делают?
Она поправила волосы.
— Ну как что? Меняют проводку, трубы. Обои новые клеят, плитку в ванной...
— Капитальный ремонт, значит?
— Да. А что?
Я посмотрела на Игоря. Он стоял у окна, отвернувшись.
— Сто тысяч на такой ремонт — это мало, — сказала я. — Обычно выходит тысяч двести, минимум.
Галина Петровна напряглась.
— Ну, я экономлю. Мастеров нашла недорогих...
— А на что вы живёте сейчас? На пенсию пятнадцать тысяч?
Она встала.
— Аня, что это за допрос? Я не понимаю, к чему ты клонишь.
— Я клоню к тому, что вы уволились. Что у вас нет денег снять квартиру на время ремонта. И что вы, скорее всего, не собираетесь уезжать отсюда.
Тишина. Игорь обернулся, но не сказал ни слова.
Галина Петровна выпрямилась.
— Как ты смеешь? Это мой сын! Я имею право жить у своего сына, если мне это нужно!
— Имеете, — согласилась я. — Но не так. Не переставляя вещи в чужой квартире. Не нося чужую одежду. Не делая вид, что это ваш дом.
— Это дом моего сына!
— И мой дом тоже.
Она шагнула ко мне.
— Ты думаешь, я не вижу? Ты хочешь его себе одного. Чтобы я исчезла, чтобы не мешала. Но я его мать! Я родила его, вырастила одна, без мужа, который сбежал, когда Игорьку было три года! Я работала на трёх работах, чтобы он поел, оделся, в институт поступил! И теперь ты хочешь, чтобы я...
— Мам, — Игорь наконец заговорил. — Хватит.
Она замолчала. Посмотрела на него — широко раскрытыми глазами, в которых читалась растерянность.
— Что «хватит»?
— Аня права. Ты не собираешься уезжать.
Галина Петровна села обратно на кровать. Медленно, будто её подкосили.
— Игорёк... я думала, ты понимаешь...
— Что я понимаю?
— Что мне там одной страшно. В той квартире. После того как соседи сверху залили, после того как в подъезде стали странные люди появляться... Я не сплю по ночам. Боюсь. А тут вы. Ты. Моя семья.
Я слушала — и верила. Она действительно боялась. Действительно была одинока. Но это не делало происходящее правильным.
— Галина Петровна, — сказала я тихо. — Я понимаю, что вам тяжело. Но вы не можете просто въехать в нашу жизнь и остаться. Не спросив. Не договорившись.
— Я думала, Игорь договорился с тобой...
— Нет. Не договорился.
Она посмотрела на сына.
— Игорь?
Он опустил голову.
— Прости, мам. Я думал, Аня поймёт. Что это временно.
— Но это же временно! Я найду другую квартиру, переведусь к подруге, что-нибудь придумаю...
— Когда? — спросила я.
Она не ответила.
Я встала. Подошла к окну, посмотрела на улицу. Дождь закончился, и теперь на асфальте лежали лужи — чёрные, с отражениями фонарей.
— Я не выгоняю вас, — сказала я, не оборачиваясь. — Но мы договоримся о правилах. Вы не носите мои вещи. Не переставляете мебель. Не готовите завтрак в семь утра, если мы об этом не попросили. И вы ищете другое жильё — активно, каждый день. Это не обсуждается.
Галина Петровна всхлипнула.
— Ты жестокая...
— Нет. Я честная.
Я обернулась. Игорь смотрел на меня — и в его взгляде было что-то новое. Не злость. Не обида. Что-то вроде... уважения? Или страха? Я не была уверена.
— Игорь, — сказала я. — Сто тысяч. Ты вернёшь их на наш счёт. Не знаю как, но вернёшь. Это наши деньги. Наши планы. И если ты хочешь, чтобы у нас было будущее, ты найдёшь способ.
Он кивнул. Медленно, но кивнул.
Галина Петровна встала, вытерла глаза.
— Я пойду... полежу. Голова разболелась.
Она вышла, закрыв за собой дверь. Мы остались вдвоём.
— Ты злишься? — спросил Игорь.
— Нет. Я устала.
Он подошёл, обнял меня. Я не отстранилась, но и не прижалась к нему. Просто стояла.
— Прости, — сказал он. — Я правда думал, что это ненадолго.
— Знаешь, что самое страшное? — спросила я. — Не то, что она здесь. А то, что ты не спросил меня. Просто решил за нас обоих.
Он молчал.
— Если мы женаты, — продолжила я, — то решения принимаем вместе. Все. Даже неудобные. Даже когда речь о твоей матери. Иначе это не семья. Это ты и она, а я — гостья.
— Я понял, — сказал он. — Больше не повторится.
Я не ответила. Потому что не знала, верю ли я ему.
На следующий день Галина Петровна начала искать квартиру. Показывала мне объявления, спрашивала совета. Стала готовить позже, убирать только за собой. Даже вернула мой халат — постиранный, выглаженный, с извинениями.
Через две недели она съехала к дальней родственнице. Обнимала Игоря на пороге, плакала, обещала приезжать по воскресеньям. Он кивал, гладил её по спине.
Когда дверь закрылась, в квартире стало тихо. Странно тихо.
— Ну вот, — сказал Игорь. — Теперь довольна?
Я посмотрела на него.
— А ты?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Вроде да. Вроде нет.
Я обняла его.
— Сто тысяч, — напомнила я. — Не забыл?
— Не забыл.
Мы так и стояли посреди пустой гостиной, где ещё вчера на диване лежали чужие подушки, а на столе — магнит с котёнком.
Я не знала, что будет дальше. Вернёт ли он деньги. Простит ли мне то, что я выставила его мать. Но я знала одно: я больше не буду молчать. Не буду притворяться, что всё в порядке, когда это не так.
Даже если это будет стоить мне этого брака.