Когда 5 марта 1946 года Уинстон Черчилль поднялся на кафедру в небольшом колледже в Фултоне, штат Миссури, он, без сомнения, ожидал пристального внимания, но едва ли мог реально предсказать ту бурю, которая последует за его словами. В ней прозвучало знаменитое предупреждение об «железном занавесе», опустившемся на Европу, и страстный призыв к «особому союзу» между Британским Содружеством и Соединенными Штатами.
Однако вместо единодушной поддержки Черчилль столкнулся с волной критики как в Великобритании, так и в США, его критиковали и сторонники и противники. В этой статье мы отдельно поговорим о критике сначала в США, а потом и в Великобритании.
Для понимания этой реакции необходимо осознать, в какой момент истории прозвучала речь. Вторая мировая война закончилась лишь полгода назад. Америка, уставшая от десятилетий депрессии и военных лет, жаждала возвращения к нормальной жизни. Солдаты возвращались домой, экономика перестраивалась на мирные рельсы, а в обществе доминировало мощнейшее изоляционистское чувство, унаследованное от 1930-х годов. Идея о том, что Соединенные Штаты должны вновь взвалить на себя бремя глобального лидерства, тем более в тесной связке с Британской империей, которую многие американцы традиционно подозревали в коварстве, была глубоко чужда значительной части населения и политического истеблишмента. Массовый американский политически активный гражданин почувствовал, что его на что-то провоцируют.
Одним из первых и самых весомых критиков стал влиятельный обозреватель Уолтер Липпманн. В своей колонке в The Washington Post, опубликованной вскоре после речи, Липпманн, чье мнение формировало внешнеполитические взгляды целого поколения американских либералов, подверг аргументацию Черчилля сокрушительному разбору. Он не отрицал наличия советской угрозы, но яростно оспаривал предложенное Черчиллем лекарство. Липпманн, сам участвовавший в разработке «Четырнадцати пунктов» Вильсона, увидел в призыве к «особому союзу» не что иное, как попытку возродить старую империалистическую политику баланса сил. «Генеральная линия речи сводится к тому, — писал Липпманн, — что мы должны заключить военный союз с Британской империей против России». Он считал это не просто опасным, но и исторически близоруким шагом, который расколет мир на два враждебных лагеря, разрушив только что созданную Организацию Объединенных Наций, которую Липпманн и многие другие либералы считали главной надеждой на сохранение мира.
Либеральная и левая пресса восприняла речь с нескрываемым ужасом и гневом. The Chicago Sun, влиятельная газета, близкая к демократической партии, назвала речь «поэтичным призывом к войне», обвинив Черчилля в попытке «отравить» американо-советские отношения в момент, когда они еще могли быть налажены. The Nation и The New Republic, главные рупоры американского либерализма, вторили этому хором. Они увидели в черчиллевской риторике отголоски той самой антикоммунистической истерии, которая, по их мнению, была не менее опасна, чем сама проблема влияния советской идеологии (для американцев живших в то время. Редакционная статья в The New Republic прямо заявляла, что Черчилль, будучи «вне службы», позволил себе безответственную риторику, способную лишь подорвать хрупкое послевоенное равновесие.
Особенно болезненным для Черчилля, учитывая его частично-американское происхождение и искреннюю веру в «англо-саксонское братство», стал скептицизм и даже враждебность со стороны республиканцев-изоляционистов.
Сенатор Роберт Тафт из Огайо, «мистер республиканец», чье влияние на партию было огромным, выразил глубокую озабоченность. Хотя Тафт и не был столь яростен, как либеральная пресса, он ясно дал понять, что США не должны становиться мировым жандармом и уж тем более ввязываться в оборонительные союзы, которые могли бы автоматически втянуть страну в будущую войну. Для него и его сторонников Черчилль был олицетворением старой, хитрой европейской политики, которую Америка должна была оставить в прошлом. Газета The Chicago Tribune, флагман изоляционизма, называла речь «военным манифестом» и предупреждала, что США вновь пытаются втянуть в чужие распри.
Серьезные сомнения высказывались и в более умеренных кругах. Газета The Wall Street Journal, которая в те времена придерживалась скорее либерально-республиканских и пацифистских взглядов, опубликовала критическую статью. В ней ставился под сомнение сам тезис о неизбежности конфликта с СССР и выражалось опасение, что предложенный Черчиллем союз приведет к милитаризации экономики и ограничению гражданских свобод. Для деловых кругов, которые эта газета представляла, идея вечной конфронтации и огромных военных расходов была крайне непривлекательна.
Даже в администрации президента Трумэна, который лично представил Черчилля аудитории в Фултоне, реакция была далеко не однозначной. Хотя Трумэн разделял опасения Черчилля, он был крайне осторожен. Он разрешил Черчиллю выступить, но тут же публично дистанцировался от содержания речи, заявив, что не был с ней ознакомлен заранее. Это было продиктовано как внутренней политикой (Трумэну предстояли тяжелые выборы в Конгресс), так и внешнеполитической стратегией — он не хотел давать СССР повод обвинить США в нарушении ялтинских и потсдамских договоренностей. Многие советники Трумэна, включая влиятельного посла в Москве Аверелла Гарримана, были обеспокоены тем, что речь лишь усилит подозрительность Советской стороны, и сильно усложнит переговоры. В то время американское правительство хотело решать вопросы дипломатией, а не чистыми лозунгами, да ещё и под британскую диктовку.
Раз мы заговорили про «британскую диктовку», то давайте переключимся на британскую критику Фултонской речи.
В Британии ситуация достаточно существенно отличалась от американской. Дело в том, что в США эту речь произносил известнейший бывший лидер другого государства, а для Британцев Черчилль был кем-то большим, чем просто ушедший глава.
Черчилль, был лидером оппозиции и при этом позволил себе говорить от имени всей нации, предлагая геополитический союз, который неизбежно позиционировал бы Великобританию как младшего партнера (по мнению современников-британцев) и этим он умудрился разозлить… всех.
Наиболее значимой и политически весомой была реакция лейбористского правительства и его сторонников. Премьер-министр Клемент Эттли, человек подчеркнуто сдержанный, был поставлен в крайне неудобное положение. Черчилль не был частным лицом; он был лидером официальной оппозиции, и его речь в присутствии президента США не могла рассматриваться как просто частное мнение. Эттли, чей кабинет пытался выстраивать сложные отношения с СССР, балансируя между поддержкой США и стремлением сохранить остатки влияния в Европе, был вынужден публично дистанцироваться от черчиллевской конфронтации. В парламенте он заявил, что правительство не согласно с тезисом о неизбежности раскола Европы и продолжит стремиться к сотрудничеству с Москвой. Это была не просто дань дипломатическому этикету, а отражение реальных настроений в лейбористской партии и профсоюзах, где многие по-прежнему испытывали если не симпатию, то прагматический интерес к СССР. Какой он был – вопрос очень открытый и невероятно дискуссионный, но в отсутствии прагматизма обвинять английскую власть нельзя.
Министр иностранных дел Эрнест Бевин, чей портрет часто рисуют как «лейбористского Черчилля» за его несгибаемость и профсоюзный напор, оказался в еще более сложном положении. Хотя в частном порядке он разделял опасения по поводу советской экспансии, публично он был вынужден действовать с крайней осторожностью. Он был одним из архитекторов послевоенного урегулирования, и резкая фултонская риторика угрожала подорвать его собственные, гораздо более медленные и осторожные дипломатические усилия. Для Бевина и его ведомства речь Черчилля была не помощью, а обузой, осложняющей и без того напряженные переговоры по целому ряду вопросов. И тут, словно «чёрт из табакерки» выскочил Черчилль.
Лейбористская пресса, и в особенности Daily Herald и New Statesman, атаковала Черчилля с еще большей яростью, чем их американские либеральные коллеги. Для них Черчилль был не просто политическим оппонентом, а олицетворением всего того старого мира, который они надеялись похоронить на выборах 1945 года. Кингсли Мартин, многолетний редактор New Statesman, увидел в речи подтверждение своим худшим опасениям. Он назвал Черчилля «архитектором холодной войны», обвинив его в попытке силой навязать миру свою устаревшую волю. Для этой аудитории Черчилль был фигурой глубоко противоречивой: спаситель нации в 1940-м, но реакционер и человек, который толкал мир к войне в 1946-м.
Однако критика раздавалась не только слева. Внутри самой Консервативной партии, которую Черчилль возглавлял, также царило глубокое беспокойство. Многие тори, особенно старой закалки, считали, что их лидер зашел слишком далеко. Для них внешняя политика должна была оставаться прерогативой действующего правительства, и подобное самоуправство лидера оппозиции на чужой территории выглядело нарушением всех неписаных конституционных правил. Они опасались, что такая конфронтационная риторика лишь усилит позиции лейбористов, которые могли представить себя партией мира. Кроме того, многие консерваторы, особенно связанные с коммерческими кругами, с ужасом думали о перспективе новой войны и разрушении надежд на восстановление торговли с Восточной Европой. Ричард Остин Батлер, один из самых влиятельных «молодых» консерваторов выступил как лицо критики Черчилля.
Была и более тонкая, но не менее важная критика, исходившая от тех, кто размышлял о месте Британии в новом мире. Речь Черчилля, при всей ее риторической мощи, обнажила неудобную правду: предлагаемый «особый союз» был союзом неравных. Англо-американское братство, о котором он говорил, подразумевало для Британии роль младшего партнера, следующего в фарватере американской политики. Многих британцев, вне зависимости от партийной принадлежности, это глубоко ранило. Только что выиграв войну, они столкнулись с унизительной реальностью зависимости от американских кредитов (в частности, обсуждался огромный заем, предоставленный США в конце 1945 года). Газета The Manchester Guardian, орган либеральной и умеренной мысли, выразила эту тревогу, задавшись вопросом: не является ли предлагаемый союз «смирительной рубашкой» для Британии, которая лишит ее последней возможности проводить самостоятельную внешнюю политику.
Наконец, значительная часть британской общественности, уставшей от шести лет войны и лишений, просто не хотела слушать о новых угрозах. Настроения в стране были далеки от героического пафоса. Люди хотели мира, восстановления, возвращения к нормальной жизни.
Уважаемые читатели, обращаю ваше внимание на то, что данная статья посвящена именно критике Фултонской речи. Это не означает, что речь была принята исключительно негативно, у неё было много сторонников. Причём, по мере изменения политической ситуации в мире, количество сторонников в каждой из стран только росло. Но, по моему мнению, в настоящее время несколько уходит из фокуса внимания тот аспект, что речь в своё время была, мягко скажем, очень провокационной, вызывающей и острой. Именно такой её и стоит воспринимать, для понимания сути проблем послевоенного мира.
Автор: Кирилл Латышев