Сережа уже года два долбил Витьку, чтобы тот приезжал. Не в гости, а по-настоящему — перебирался в Москву. У самого Сережи здесь квартира съемная была в Бутово, и работа более-менее наладилась, и он считал своим долгом вытащить брата из этой их дыры, из Липок, где люди к тридцати годам покрывались плесенью.
— Вить, ты там вообще не скис? — орал он в трубку, и голос его звенел от помех и от искреннего возмущения. — Ты посмотри на себя, тебе двадцать пять, ты работаешь на этой пилораме за гроши. У тебя мозги есть, я знаю, а ты их там сушишь. Приезжай, покажу тебе город.
Витя в ответ вздыхал, мялся, говорил про мать, про то, что она одна, про дом, про то, что «в Москве приезжих как собак нерезаных, и все такие умные, а толку?». Но Сережа был упертый, как танк. Он звонил раз в неделю, потом раз в три дня, и Виктор в конце концов сдался.
— Ладно, — сказал он как-то вечером. — Приеду, попробую. Но если что, сразу назад.
— Не сразу, а через год! — заржал в трубке Сергей. — Год ты должен выдержать, как в армии. Потом сам спасибо скажешь.
Виктор приехал в начале октября. Москва встретила его мокрым снегом, который тут же таял на асфальте, превращаясь в грязное месиво, и суетой, от которой у него на второй день начала дергаться щека. Он поселился у брата на диване. Сергей, довольный, как слон, водил его по каким-то странным местам — то на выставку с непонятными железяками, то к своим друзьям, которые говорили быстро, перебивали друг друга и сыпали терминами из IT, от которых у Вити взрывался мозг.
— Ты не стесняйся, ты врубайся, — командовал брат, хлопая его по плечу. — Осваивайся.
Виктор молчал. Ему казалось, что он стоит на перроне, а поезда проносятся мимо него на бешеной скорости, и он даже не успевает прочитать названия. Но он молчал и врубался. На пилораме в Липках тоже было шумно, но там шум был понятный, а здесь, как на китайском.
— Слушай, а может, ну его? — спросил он Сережу как-то ночью, когда они пытались уснуть. — Чувствую я себя здесь... не в своей тарелке. Как слон в посудной лавке.
С Сережи мгновенно сон слетел
— Ты дурак? — зашипел он, чтобы не разбудить соседей снизу, которые вечно стучали по батарее. — Ты вообще понимаешь, какие здесь перспективы? Ты на пилораме своей к сорока годам сопьешься, как отец. А здесь ты человеком станешь. Потерпи. Месяц еще потерпи, а там видно будет.
Витя терпел. Он ходил на собеседования, получал отказы, снова ходил. Сергей правил его резюме, ругался, что брат себя недооценивает, что «опыт работы с деревом» можно завернуть так красиво, что любой мебельный салон оближется.
И ведь получилось. Через месяц с небольшим Виктор нашел работу. Не на пилораме, конечно, а в маленькой мастерской, где делали дорогую, авторскую мебель. Хозяин, пожилой мужик с золотыми руками, посмотрел на Виктора, дал ему брусок и попросил сделать соединение «ласточкин хвост». Виктор сделал. Хозяин посмотрел, крякнул и сказал:
— Выходи в понедельник. Оформлю по всем правилам.
Сергей в тот вечер на радостях нажрался, как сапожник и заставил Виктора пить с ним.
— Ну я ж говорил! Я ж говорил! — орал он, размахивая руками. — Ты голова! Ты теперь москвич! Будешь тут жить, квартиру снимешь, девушку себе найдешь.
Витя улыбался, но улыбка была какая-то сдержанная. Ему было хорошо от того, что брат радуется, но внутри все равно сидел червячок. Он скучал по матери, по дому. Но решил: надо терпеть. Год. Как в армии.
В конце ноября Витя сказал:
— Серег, мне съездить надо к матери. Вещи забрать нормальные, документы кое-какие, зимнюю куртку. И вообще, проведаю. А то она там одна...
Сергей скривился, как от зубной боли.
— На фига тебе туда? — спросил он раздраженно. — Куртку я тебе новую куплю, документы вышлют, скажи маме, чтоб почтой отправила. Зря ты, Вить. Только себя расстраивать.
— Не, — твердо сказал Виктор. — Съезжу. Дня на три, не больше. Вещи сам соберу, мне же с ними жить. И мать обниму. Скажу ей, что все нормально у нас, чтоб не переживала.
Сергей махнул рукой.
— Дело твое. Но смотри, не застревай там. В понедельник у тебя работа, мастерская ждет.
— Вернусь, — пообещал Виктор. — Обязательно вернусь.
Он собрал небольшую спортивную сумку с самым необходимым, а вторую сумку, побольше, со своими инструментами и книгами оставил у Сережи в прихожей.
— Это я здесь оставлю, — сказал он, кивая на сумку.
— Да клади куда хочешь, — отмахнулся Сергей. — Ты главное возвращайся, инструменты твои мне без надобности.
Они попрощались в дверях. Сергей хлопнул брата по спине.
— Давай, Витя. Маму от меня поцелуй.
И Виктор уехал. На вокзал Сережа провожать его не пошел. Было лень, да и брат сказал, что не маленький.
Первый день прошел нормально. Сережа даже не вспоминал о брате — работа закрутила. На второй день, в субботу, он уже начал посматривать на телефон. Тишина. «Ну и ладно, — думал он. — С мамой, наверное, наговориться не может. Завтра объявится».
А в ночь на воскресенье ему приснился сон.
Приснилось ему, что он стоит на кухне, курит в форточку, как вдруг слышит — щелкнул замок входной двери. Он обернулся, и в коридоре увидел Витю. Брат стоял в своей старой куртке, с той самой большой сумкой в руке. Стоял и смотрел на Сергея.
Сергей удивился, даже обрадовался сначала.
— Витька! Ты чего? Вернулся уже? А чего не позвонил? Я б встретил. А сумку-то зачем берешь?
Виктор стоял молча. Лицо у него было какое-то спокойное, даже слишком спокойное, и очень бледное.
— Вить, — повторил Сергей. — Ты чего молчишь? Зачем сумку забираешь? Ты ж вернуться должен. Ты ж сказал, что вернешься.
Виктор посмотрел на него, потом медленно перевел взгляд на сумку в своей руке. И сказал тихо, но очень отчетливо:
— Не смогу.
— Чего не сможешь? — не понял Сергей.
Но Витя уже пошел к выходу. Он открыл дверь, и оттуда, из темноты подъезда, потянуло холодом. Сергей хотел крикнуть, броситься за ним, но ноги стали ватными, а язык прилип к небу. Дверь захлопнулась.
Он проснулся от собственного крика. Майка взмокла от пота. В комнате было темно и тихо, только шумел холодильник на кухне.
— Приснится же хрень, — выдохнул Сергей, откидываясь на подушку.
И тут зазвонил телефон. Сережа почувствовал, как что-то неприятно кольнуло под ложечкой, потому что в два часа ночи просто так не звонят. Он протянул руку к тумбочке, нащупал гаджет и глянул на экран, где высветилось «Мама».
— Серёжа, — голос матери был неживой, он звучал так, будто говорила не мать, а автомат с записью, — Серёжа, Витеньку убили.
— Что? — переспросил он тупо, хотя расслышал каждое слово, но мозг отказывался их принимать, отбрасывал, как тело отбрасывает чужеродный орган. — Мам, чего ты говоришь? Как убили? Кто?
Мать всхлипнула, и этот всхлип был таким страшным, что у Сергея подбородок задрожал, как в детстве.
— Пошли они с пацанами в кафе, — заговорила она, и слова падали тяжело, как камни в воду, — с Сашкой Косовым, с Петькой Зайцевым, вы же с ними в школе учились. Посидели, пива попили, нормально все было. А потом вышли, а там какие-то приезжие пристали к девушке, к официантке, которая с работы шла. Витя заступился. Он же всегда такой был, ты знаешь, не мог пройти мимо, если кого обижают. А они с ножом... один удар всего, говорят. В сердце. Скорая приехала, а он уже... уже все...
Она зарыдала в трубку, и эти рыдания разрывали Сергею душу на куски, он сидел и не знал, что сказать, потому что слов таких в русском языке не было, чтобы утешить мать, у которой убили сына. Да и не существовало таких слов ни в одном языке мира.
— Я скоро приеду, — выдавил он наконец, потому что надо было что-то делать, двигаться, собираться, иначе можно было просто сойти с ума, сидя вот так в темноте с трубкой в руке. — Мам, я первым же поездом. Ты держись. Ты только держись, слышишь?
— Приезжай, сынок, — мать уже не рыдала, а выла тихонько, как воют собаки на луну, когда им очень больно и одиноко. — Приезжай, хоронить будем.
Он положил трубку и несколько минут сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. Думал о том, что Витька обещал вернуться, что Витька оставил свою сумку в прихожей.
Он встал, налил себе воды, выпил залпом, но жажда не прошла, потому что жажда была не физическая, а какая-то другая, внутренняя, и водой ее было не утолить. Потом он начал собираться — кинул в спортивную сумку смену белья, зубную щетку, и все время натыкался взглядом на ту самую Витькину сумку в прихожей, которая стояла, как памятник, и ждала своего хозяина, который уже никогда за ней не придет.
В поезде Сергей не спал всю дорогу, смотрел в черное окно, где изредка проплывали огни каких-то станций, и вспоминал, как дрались в детстве из-за игрушек, как потом мирились и вместе гоняли мяч во дворе. Как Витя всегда за него заступался, хоть и был младше, потому что Сергей в детстве был худой и дохлый, а Витька рос крепким, в отца, и кулаки у него были тяжелые.
И вот брата не стало. Из-за какой-то официантки, из-за каких-то уродов с ножом, из-за того, что Витька не умел проходить мимо чужой беды.
На похороны собралась половина Липок. Сережа стоял у гроба и смотрел на брата, который лежал с восковым лицом и склеенными руками, и не мог поверить, что это Витя, потому что Витька был живой, теплый, он смеялся громко и заразительно, а этот... этот был просто кукла, страшная восковая кукла, которую сейчас опустят в землю и засыплют сырой глиной.
Мать держалась, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. К ней подходили какие-то женщины, обнимали, что-то говорили, но она их не слышала, она была где-то далеко, там, где еще был жив ее младший сын.
Когда гроб начали опускать в могилу, Сергей взял мать за руку и почувствовал, что рука у нее ледяная и дрожит мелкой дрожью, как у больной в лихорадке.
— Мам, — сказал он тихо, — мам, ты только держись.
Мать повернула к нему лицо, и он увидел, что глаза у нее страшные, в них можно было провалиться, как в колодец, и никогда не найти дна.
— Зачем он заступился, Сережа? — спросила она шепотом. — Ну зачем? Прошел бы мимо, и живой бы остался. Девка та чужая, незнакомая, а он из-за нее... Глупый мой, глупый...
— Не глупый, — сказал Сережа твердо, хотя у самого горло сдавило спазмом. — Правильный он был. Справедливый. Ты же сама нас так воспитала.
Мать покачала головой и ничего не ответила, только сильнее сжала его руку, и они стояли так вдвоем над свежей могилой. А комья земли глухо стучали по крышке гроба, и этот звук отдавался в груди у Сергея тупой, ноющей болью, которая, он знал, теперь не пройдет никогда.
После похорон был поминки в маленьком мамином доме, куда набилось человек двадцать, и все говорили правильные слова, какие говорят на поминках, что Витя был хороший человек, светлая память, царствие небесное, а Сергей сидел и слушал, и ему хотелось заорать на них, заткнуть им рты, потому что Витька должен быть здесь, сидеть за этим столом, есть мамины пирожки с капустой и спорить с ним о том, стоит ли переезжать в Москву или нет. А его нет...
Он пробыл в Липках три дня, помог матери прибраться в доме. Перед отъездом в Москву он долго уговаривал ее переехать к нему, хоть на время, хоть пожить, пока боль не притупится.
— Мам, ну чего ты тут одна будешь? — говорил он. — Переезжай. У меня диван раскладной, места хватит. В Москве отвлечешься, на людей посмотришь, на выставки сходишь.
— Какие выставки, Сережа, — мать покачала головой, и глаза у нее снова стали пустыми. — Какие теперь выставки? Витя мне снится каждую ночь. Приходит, садится на край кровати и молчит. Я ему говорю: «Витенька, сыночек, как ты там?» А он молчит, только головой качает и гладит меня по руке. Рука у него холодная, как лед. Я просыпаюсь, а рука моя действительно ледяная, будто он и правда ее трогал.
У Сергея мурашки побежали по спине, потому что он вспомнил свой сон, ту самую сумку, и слова «не смогу». Сон показался ему диким совпадением, а теперь... теперь он не знал, что и думать.
— Мам, — сказал он осторожно, — ты это... ты не бери в голову. Сны — они просто сны. От нервов все.
— От нервов, — эхом отозвалась мать. — Может, и от нервов. А может, и не от нервов. Душа у него беспокойная, Сережа. Не успел он ничего, не пожил по-настоящему. Только начал в Москве устраиваться, работу нашел, и на тебе.
Она замолчала и долго смотрела в окно, за которым начинался вечер, серый и промозглый, как все эти дни.
— Ты езжай, сынок, — сказала она наконец. — Работа у тебя, жизнь. Я тут как-нибудь. Соседи хорошие, тетя Клава заходит, помогает. Не пропаду.
Сергей уехал. Вернулся в Москву, в свою однушку в Бутово, и первое, что увидел в прихожей, — Витькину сумку. Она так и стояла там, где он ее оставил, большая, спортивная. Он подошел, постоял над ней, потом развернулся и ушел на кухню, потому что смотреть на эту сумку было выше его сил. Он ее не тронет. Ни за что не тронет. Пусть стоит. Может, когда-нибудь он сможет ее открыть. Может, через год. А может, и никогда.
Время потекло дальше. Сережа работал, приходил домой, тупо пялился в телевизор, иногда выпивал с коллегами после работы, но без удовольствия, просто чтобы заглушить тупую боль в груди, которая никуда не девалась, а просто притихла, затаилась, как зверь в норе. Матери он звонил каждый день, слышал ее безжизненный голос и понимал, что ей там, в Липках, одной совсем плохо, но что он мог сделать? Силой не притащишь. А бросать свою работу, все, что он с таким трудом строил в Москве, — на это он пойти не мог. И от этого чувствовал себя последним гадом.
Прошло полгода. Полгода бесконечных, одинаковых дней, полгода звонков матери, полгода попыток жить дальше, делать вид, что все нормально. И вот однажды вечером, когда Сережа уже собирался ложиться спать, зазвонил телефон. Он глянул на экран и удивился — мама звонила в такое время редко, обычно они разговаривали днем.
— Мам? — ответил он, сразу насторожившись. — Ты чего так поздно? Случилось что?
— Сережа, — голос матери был странный, не такой, как в последние месяцы, — не пугайся, ничего не случилось. Ты мне вот что скажи, ты про собак породы бульмастиф слышал когда-нибудь?
Сергей опешил. Он ожидал чего угодно — жалоб, слез, просьб приехать, — но только не вопроса о собаках, да еще о такой редкой породе, о которой он и сам знал только потому, что когда-то давно смотрел передачу про собак по телевизору.
— Бульмастиф? — переспросил он. — Ну, слышал вроде. Большие такие, морщинистые. А ты чего спрашиваешь?
Мать помолчала, и в этом молчании Сергей услышал что-то новое, что-то, чего не было в ее голосе уже полгода — какое-то удивление, даже растерянность, но не та, мертвая, а живая, человеческая.
— Сынок, — заговорила она быстро, сбивчиво, будто боялась, что он ее перебьет или не поверит, — ты только не смейся надо мной, ладно? Я знаю, что ты в это не веришь, но я расскажу, а ты послушай. Третьего дня я легла днем отдохнуть, прилегла на диван и задремала. И снится мне Витенька. Как живой стоит, красивый, в той своей рубашке, которую я ему на день рождения дарила, помнишь, синяя такая? Стоит и улыбается мне. Я ему говорю: «Витенька, сыночек, ты как здесь? Ты же...» А он головой качает и говорит: «Мам, не плачь ты больше, слышишь? Не надо так убиваться. Ты лучше вот что сделай. Ты купи себе собаку, мам. Только не простую, а бульмастифа. Ты не знаешь такой породы? Большая, добрая, морда морщинистая, а глаза умные-умные. Купи, мам. Это я буду. Чтоб ты знала, что я рядом. А то ты все плачешь, а мне от этого больно».
У Сергея волосы зашевелились на затылке. Он хотел что-то сказать, но мать продолжала, и остановить ее было невозможно.
— Я проснулась и думаю: все, тронулась бабка умом от горя. Какой бульмастиф? Где я его возьму, в Липках наших? У нас тут овчарки да дворняжки, а таких и не видывал никто. Думала, забуду, как страшный сон. А он опять мне снится. В ту же ночь. Опять стоит и говорит: «Купи, мама, не бойся. Это для тебя лучше всего. Ты мне веришь?»
Ну, я и пошла к участковому Петровичу. Он мужик простой, но толковый, у него сын в Москве, в кинологии служит, при собаках. Петрович меня выслушал, сначала посмеялся, а потом говорит: «Нина, есть такая порода, бульмастифы. Дорогая порода, редкая. Только зачем тебе?» А я ему все рассказала, про сны, про Витенькины слова. Он посмотрел на меня, помолчал и говорит: «Это знак, Нин. Я в такие вещи не верю, но тут... тут что-то есть. Раз сын просит, надо делать». И помог мне, Сережа. Нашел через своего сына заводчиков в области. Я продала свои серьги, помнишь, золотые, с камешками, что от бабушки остались. И вот вчера... Сережа, ты не поверишь, что было вчера.
— Что, мам? — спросил Сергей, хотя уже догадывался.
— Привезли мне щенка, — голос матери дрогнул от какого-то светлого удивления. — Маленький такой, два месяца всего. Кобель. Весь в складках, уши висят, лапищи — во! — как у слона. Я посмотрела на него, а он на меня. И знаешь, Сережа, у него глаза... Витькины глаза. Честное слово, Витькины. Такие же добрые, умные, спокойные. Я назвала его Витей. Дура старая, да? Но легче мне стало. Впервые за полгода легче. Он спит со мной на кровати, положил голову мне на ноги и сопит. А я сижу и плачу... не знаю от чего. От того, что он рядом, что ли.
Сергей молчал. Комок застрял в горле, и он никак не мог его проглотить. Перед глазами стояла сумка Виктора в прихожей, которую он так и не открыл, и рубанок, завернутый в тряпку в шкафу, и Витькино лицо в гробу, и его улыбка живая, настоящая, когда он говорил: «Серег, я вернусь, ты не сомневайся».
— Мам, — сказал он наконец, и голос у него сел, как у подростка в переходном возрасте, — мам, я приеду. Честное слово, приеду. На Витьку твоего посмотрю. На собаку то есть.
— Приезжай, сынок, — мать всхлипнула, но в этом всхлипе слышалась улыбка. — Приезжай. Я тебе фотку скину в ватсапе. Ты посмотри.
Он положил трубку и долго сидел, глядя на телефон. Потом пришло уведомление, и он открыл фотографию. На старом мамином диване спал огромный щенок. Он и правда был размером с небольшого теленка, палевый, морщинистый, с тяжелыми лапами, которые он неловко поджал под себя. Морда у него была серьезная, даже во сне сосредоточенная, будто он решал во сне какую-то важную задачу.
Сергей смотрел на эту морду и не мог оторваться. Точь-в-точь Витька, когда тот делал на работе свой «ласточкин хвост», сосредоточенный. Вот такой же взгляд — внутрь себя, в работу, в дело.
Он встал, подошел к шкафу, достал сверток с инструментами. Развернул тряпку, провел пальцем по рубанку, по холодному металлу, по гладкому, отполированному ладонями дереву. Инструмент казался теплым. Сергей знал, что это просто его воображение, но все равно прижал рубанок к груди и закрыл глаза.
— Хитрый ты, Витька, — сказал он шепотом в тишину пустой квартиры. — Ну, хитрый. Все придумал. И маму успокоил, и сам к ней вернулся. А я тут... с твоей сумкой.
Он постоял так минуту, потом аккуратно завернул рубанок обратно, убрал в шкаф и пошел в прихожую. Витькина сумка стояла на том же месте, покрытая тонким слоем пыли. Сергей протянул руку, провел по пыли пальцем, оставил полосу. Потом расстегнул молнию.
Внутри лежали вещи: свитер, который они вместе покупали на рынке, книги по столярному делу с закладками, какие-то чертежи на пожелтевшей бумаге, и на самом дне — фотография. Маленькая, потрепанная. На фотографии они втроем: мама, молоденькая еще, с пышной прической, Сережа лет десяти, с оттопыренными ушами, и Витя, совсем мелкий, сидит у мамы на коленях и смеется в объектив, щербатый, беззубый, счастливый.
Сергей долго смотрел на фотографию, потом аккуратно положил ее обратно и застегнул сумку. Пусть пока стоит. Может, когда-нибудь он сможет ее разобрать. А может, и не надо ее разбирать. Пусть будет...