— Катюша, ты хлеб-то не кроши на скатерть, у нас теперь приходящей уборщицы нет, — буднично произнесла Маргарита Алексеевна, отправляя в рот ложку густого борща, который Катя варила три часа, пока ребенок спал урывками. — Лену я сегодня рассчитала окончательно. Больше она к нам ходить не будет. Сдала ключи и адью.
Катя замерла с куском черного хлеба в руке. Борщ в тарелке был еще горячим, но аппетит пропал мгновенно, словно кто-то выключил рубильник. Она медленно перевела взгляд на свекровь. Маргарита Алексеевна выглядела как всегда безупречно: укладка волосок к волоску, домашний костюм, который стоил дороже всего Катиного добрачного гардероба, и это выражение лица — смесь снисхождения и железной уверенности в своей правоте. Рядом сидел Дима, уткнувшись в телефон, и механически жевал, совершенно не реагируя на слова матери.
— В смысле — рассчитали? — переспросила Катя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У Лены что-то случилось? Она заболела?
— У Лены случилась жадность, а у нас включился режим экономии, — Маргарита Алексеевна аккуратно промокнула губы салфеткой, хотя они и так были чистыми. — Три тысячи за выход — это грабеж средь бела дня. Мы с отцом посоветовались и решили: зачем нам платить чужой, совершенно посторонней тетке, когда в доме есть молодая, здоровая женщина, которая все равно целыми днями сидит дома?
Катя почувствовала, как кровь отливает от лица. "Сидит дома". Эта фраза всегда действовала на неё как удар хлыстом. Шестимесячный Артем спал по двадцать минут, орал из-за зубов, требовал постоянного внимания, а в перерывах Катя пыталась изображать хозяйку, чтобы не слышать упреков.
— Маргарита Алексеевна, вы сейчас про меня? — уточнила Катя, откладывая хлеб. — Я не просто "сижу дома". Я занимаюсь вашим внуком. И, между прочим, готовлю на всю семью. Если вы убрали Лену, кто будет мыть полы? Тут сто квадратных метров, паркет, который нельзя мочить, и ковры, которые надо пылесосить через день.
— Ну не я же, — искренне удивилась свекровь, округлив накрашенные глаза. — Я свое отработала. У меня давление, спина и заслуженный отдых. А ты, милочка, в декретном отпуске. Слово "отпуск" слышишь? Значит, времени вагон. Ребенок — это не каторга, он поест и спит. А в перерывах можно и тряпкой пройтись. Не переломишься. Движение — это жизнь, тебе полезно, а то после родов, извини, конечно, но фигуру надо приводить в порядок.
Дима наконец оторвался от экрана смартфона. Он сыто откинулся на спинку стула и подмигнул жене, словно речь шла о какой-то веселой игре.
— Кать, ну чего ты начинаешь? Мама дело говорит. Мы прикинули — это двенадцать тысяч в месяц экономии. Я как раз хотел резину на машине поменять, а то старая уже лысая совсем. Тебе что, сложно пол протереть? Ты же все равно тут крутишься целый день.
— Сложно, Дима, — твердо сказала Катя, глядя мужу прямо в глаза. — Сложно. Потому что твой папа, когда ест, половину крошек оставляет под столом. Потому что в ванной после него потоп. Потому что сантехнику Лена драила химией, от которой у меня аллергия, а другой эту известь не возьмешь. Я физически не успею и за Артемом следить, и ваши хоромы вылизывать.
В кухню вошел свекор, Виктор Петрович. Громко шаркая тапками, он плюхнулся на свое место во главе стола и требовательно постучал ложкой по пустой тарелке.
— Чего расшумелись? Наливай, хозяйка, — буркнул он, не глядя на невестку.
Маргарита Алексеевна тут же переключила внимание на мужа, но перед этим бросила на Катю взгляд, в котором читался приговор.
— Катя, давай без вот этих вот поз, — её тон стал жестче, исчезла притворная мягкость. — Мы пустили вас жить в нашу квартиру, чтобы вы могли накопить на ипотеку. Мы кормим вас, поим, оплачиваем коммуналку, которая зимой, между прочим, выходит в копеечку. А ты хочешь жить на всем готовом и палец о палец не ударить? Это называется паразитизм, дорогая моя. В наше время женщины в поле рожали и дальше шли жать, а у тебя стиральная машина, мультиварка и памперсы. Стыдно должно быть.
— Мам, она поняла, — вмешался Дима, но не чтобы защитить жену, а чтобы побыстрее закрыть тему и вернуться к телефону. — Кать, налей отцу супа. И давай закроем вопрос. Просто будешь поддерживать чистоту, никто ж не требует генералить каждый день.
Катя встала. Ноги были ватными. Она взяла половник, чувствуя, как он тяжелеет в руке. Ей хотелось швырнуть этот половник в стену, перевернуть кастрюлю с борщом прямо на эту безупречную скатерть, закричать так, чтобы вылетели стекла. Но она просто подошла к плите. Потому что идти ей было некуда. Потому что в другой комнате спал сын. Потому что Дима, её муж, её опора, только что продал её спокойствие за комплект зимней резины.
Виктор Петрович громко сёрбал, капли жирного бульона летели на стол. Катя смотрела на это и понимала: ловушка захлопнулась. Это был не просто отказ от домработницы. Это было официальное понижение её статуса до уровня бесплатной прислуги, у которой нет права голоса, зато есть неограниченный круг обязанностей.
— И да, Катенька, — добавила Маргарита Алексеевна, уже вставая из-за стола и направляясь к выходу. — В ванной на зеркале пятна. Ты уж протри сегодня перед сном. Не люблю, когда утро начинается с грязи.
Катя молча поставила кастрюлю обратно на плиту. Внутри неё разгорался холодный, темный огонь, о существовании которого она раньше даже не подозревала. Дима доел, чмокнул её в макушку, не заметив, как она напряглась от его прикосновения, и ушел в гостиную. Оттуда сразу же донеслись звуки футбольного матча. На кухне осталась только гора грязной посуды, пятна жира на столе и Катя, которая впервые в жизни почувствовала себя не человеком, а функцией.
— Катя, почему котлеты опять жареные? — голос Маргариты Алексеевны доносился из гостиной, перекрывая шум воды. — Ты же знаешь, у меня от масла изжога, а у отца холестерин. Я просила на пару. Неужели так сложно запомнить элементарные вещи, когда ты целыми днями свободна?
Катя выключила кран и опёрлась мокрыми руками о бортик раковины. «Свободна». Это слово звенело в ушах уже неделю, как назойливый комар. Прошло всего семь дней с момента увольнения Лены, а квартира превратилась в полигон боевых действий, где Катя была единственным солдатом, сапёром и полевой кухней одновременно.
Кухня напоминала цех по производству питания для санатория с особо капризными пациентами. На одной конфорке бурлил суп-пюре для Артема, на другой — диетический бульон без соли для свекрови, на третьей шкворчала свинина с луком для Виктора Петровича, который плевать хотел на холестерин и требовал «нормальной мужской еды».
— Я сейчас переделаю, Маргарита Алексеевна, — крикнула Катя, чувствуя, как от пара на лбу выступает испарина. — Артем только что уснул, я боялась блендером шуметь.
— Ой, вечно у тебя отговорки, — свекровь появилась в дверях кухни, демонстративно поморщившись от запаха жареного лука. Она провела пальцем по подоконнику, проверяя пыль. Палец остался чистым, и это, казалось, её даже расстроило. — Ты бы лучше за отцом в ванной прибрала. Там опять потоп. Неужели трудно зайти и протереть за пожилым человеком?
«Пожилой человек» в это время сидел перед телевизором, громко комментируя новости. Виктор Петрович воспринимал чистоту как естественное состояние природы, вроде восхода солнца. Он мог зайти в только что вымытую ванную в уличных ботинках, чтобы помыть руки, или оставить на белоснежном ободке унитаза желтые капли, даже не подумав смыть за собой ёршиком. Для него это было нормой. Для Кати это стало ежедневным унижением.
Она молча выключила плиту и поплелась в ванную. Там действительно был потоп: на полу лужи, зеркало забрызгано мыльной пеной, а полотенце валялось в углу, словно скомканная тряпка. Катя сжала зубы так, что заболели скулы. Она взяла тряпку, ту самую, которой раньше орудовала Лена за три тысячи рублей, и опустилась на колени. Запах хлорки въелся в кожу рук, крем уже не помогал, пальцы стали шершавыми и красными.
В замке повернулся ключ. Пришел Дима.
— О, а чего так луком воняет? — весело спросил он с порога, скидывая кроссовки прямо посреди коридора, хотя обувная полка была в полуметре. — Кать, привет! Ужинать будем? Я голодный как волк.
Катя вышла из ванной с ведром грязной воды. Она выглядела изможденной: волосы собраны в небрежный пучок, под глазами залегли темные круги, домашняя футболка была в пятнах от детского пюре.
— Привет, — тихо сказала она. — Ужин на плите. Только маме нужно отдельно, папе отдельно, а я еще не успела погладить твои рубашки.
Дима нахмурился, проходя на кухню и заглядывая в кастрюли. — Ну вот, опять рубашки не готовы. Кать, я же просил. Мне завтра на совещание, я должен выглядеть нормально. Чем ты занималась весь день?
Этот вопрос стал последней каплей. Катя с грохотом поставила ведро на пол, расплескав воду.
— Чем я занималась? — переспросила она, и в её голосе задрожала опасная струна. — Я встала в шесть утра, потому что Артем плакал. Потом я готовила завтрак твоим родителям, потому что маме нужна овсянка определенной консистенции. Потом я мыла полы, потому что твой папа прошел в грязных ботинках до самого балкона. Потом я гуляла с ребенком, потом готовила обед из трех блюд, потом драила унитаз, который твой отец уделывает пять раз в день. Я не присела ни на минуту, Дима.
Дима закатил глаза, доставая из холодильника пиво. Жестяная банка пшикнула, открываясь. — Кать, не начинай, а? Ты сгущаешь краски. Мама же справлялась раньше, когда мы маленькие были. И работала еще при этом. А ты дома сидишь, техника вся есть. Ну что сложного — закинуть белье в машинку или протереть пол шваброй? Ты просто себя накручиваешь.
— Я не накручиваю, — Катя подошла к мужу вплотную. От неё пахло «Доместосом» и детской присыпкой. — Я устала, Дима. Я превращаюсь в тень. Твои родители обращаются со мной как с прислугой. Твой отец даже «спасибо» не говорит, когда я убираю за ним его же дерьмо. Мы должны съехать. Прямо сейчас. Давай снимем квартиру, хоть однушку, но свою.
Дима поперхнулся пивом и посмотрел на жену как на умалишенную. — Какая квартира? Ты цены видела? Мы же копим! Мама с папой нам помогают, пустили пожить бесплатно, чтобы мы быстрее на взнос собрали. А ты хочешь все деньги спустить на аренду просто потому, что тебе лень лишний раз тряпкой махнуть? Это неблагодарность, Катя. Черная неблагодарность.
— Это не помощь, Дима, это рабство! — почти выкрикнула она, но тут же осеклась, услышав, как в спальне захныкал проснувшийся Артем.
— Тише ты, ребенка разбудишь, — шикнул на неё муж, усаживаясь за стол. — Иди успокой мелкого. И положи мне поесть, только давай без истерик. Я на работе устал, мне мозг выносить не надо. У нас там аврал, начальник зверствует, а я прихожу домой и должен выслушивать про грязные унитазы? Имей совесть.
Катя смотрела на его жующее лицо, на капельку пивной пены на губе, и понимала, что он её не слышит. Он жил в удобном мире, где чистые рубашки материализуются в шкафу сами собой, ужин появляется на столе по волшебству, а жена — это просто еще одна функция бытовой техники, которая почему-то начала сбоить.
Из комнаты Маргариты Алексеевны донесся громкий голос: — Катя! Артем плачет уже минуту! Ты что, мать или кукушка? Займись ребенком, а то у нас голова от крика разболится!
Дима кивнул в сторону коридора: — Иди уже. И рубашку мою погладь, как уложишь. Синюю.
Катя развернулась и пошла к сыну. Ноги были тяжелыми, словно к ним привязали гири. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, вместо обиды начинала пульсировать холодная, злая решимость. Она взяла на руки плачущего малыша, прижала его к груди и, качая, прошептала в темноту комнаты: — Ничего, маленький. Ничего. Это ненадолго.
А за стеной Дима громко смеялся над чем-то в телевизоре, и звон вилки о тарелку казался звуком забиваемых гвоздей в крышку их семейного гроба.
Сон был липким и тревожным, похожим на погружение в густой кисель. Катя только-только провалилась в него по-настоящему, укачав Артема после ночного кормления, как реальность ворвалась в спальню резким щелчком выключателя. Свет ударил по глазам так больно, что она физически ощутила этот удар, прикрыв лицо рукой. На часах, мерцающих красным в полумраке, горели цифры 06:15.
— Катя, подъем! Хватит дрыхнуть, у нас ЧП масштаба квартиры! — голос Маргариты Алексеевны звучал бодро и требовательно, словно она командовала парадом, а не будила измученную невестку.
Катя с трудом разлепила веки. Голова гудела, словно набитая ватой. Рядом завозился Дима, натянул одеяло на голову и недовольно пробурчал что-то в подушку, но даже не подумал проснуться. Ему на работу к девяти, его священный сон охранялся конституцией этой семьи.
— Что случилось? — хрипло спросила Катя, пытаясь сфокусировать зрение на фигуре свекрови, стоящей в дверях в шелковом халате. — Артем заболел? Пожар?
— Хуже, милочка. У меня сегодня встреча с однокурсницами в ресторане, а моя любимая блузка, та, кремовая с жабо, выглядит так, будто ее жевала корова. Я вчера забыла тебе сказать, чтобы ты ее подготовила. Вставай, нужно срочно погладить. Я сама не успею, мне еще маску делать и укладку.
Катя села на кровати, чувствуя, как комната слегка покачивается. — Маргарита Алексеевна, шесть утра... Я легла в три. Артем зубы режет. Вы не можете надеть другую блузку? Или погладить сами? Там делов на пять минут.
Свекровь картинно вздохнула, прислонившись к косяку. В этом жесте было столько театрального страдания, что Станиславский бы зарыдал.
— Вот она, благодарность. Я ее пустила в свой дом, дала крышу над головой, а она матери родной в помощи отказывает. У меня, между прочим, артрит на пальцах, мне утюг держать больно. А тебе полезно размяться. Вставай, Катя, не зли меня с утра пораньше. Утюг уже греется в гостиной.
Она развернулась и вышла, оставив дверь распахнутой. Из коридора потянуло запахом свежесваренного кофе. Этот запах, который должен бодрить и радовать, сейчас вызывал тошноту. Дима громко всхрапнул, перевернулся на другой бок и затих. Катя посмотрела на спину мужа. Ей захотелось толкнуть его, закричать, сбросить с кровати, чтобы он встал и защитил её от этого безумия. Но она знала: он только разозлится и скажет, что маме надо помогать.
Она встала, накинула халат и поплелась в гостиную, шаркая ногами, как глубокая старуха.
В большой комнате уже кипела жизнь. Виктор Петрович сидел в кресле, читал газету и пил тот самый кофе, аромат которого дразнил Катю. Маргарита Алексеевна крутилась у зеркала, накладывая патчи под глаза. Посреди комнаты, как алтарь жертвоприношения, стояла гладильная доска, а на ней лежала злополучная блузка — сложная, из капризного шелка, с миллионом складочек и рюш.
— Ну наконец-то, — бросила свекровь, не отрываясь от своего отражения. — Аккуратнее с паром, ткань деликатная. Если сожжешь — с тебя пять тысяч.
Катя молча взяла утюг. Он был тяжелым. Пар с шипением вырвался из сопел, обдав лицо влажным жаром. Она начала водить подошвой утюга по ткани, стараясь не думать о том, что ей хочется спать до обморока. Каждое движение давалось с трудом. Рюши не поддавались, ткань морщилась.
— Ты не так держишь! — вдруг рявкнула Маргарита Алексеевна, подлетая к доске. — Кто так гладит жабо? Ты что, в лесу росла? Носиком надо, носиком подлезать! Господи, ну почему у тебя руки не из того места растут? Смотреть больно.
От резкого крика в спальне заплакал Артем. Сначала тихо, потом всё громче, переходя на истеричный визг. Катя дёрнулась, утюг опасно накренился.
— Ну вот, разбудила ребенка своей возней, — недовольно прокомментировал Виктор Петрович, не отрываясь от газеты. — Катька, иди успокой, а то новости не слышно.
— Я разбудила? — тихо спросила Катя, глядя на свекра. — Я?
— А кто ж еще? Грохочешь тут утюгом, — фыркнула свекровь, поправляя патч. — Догладь сначала, осталось немного. Пусть покричит, легкие развивает. Ничего с ним не случится за пять минут. А мне выходить через полчаса.
Катя стояла, сжимая ручку утюга так, что побелели костяшки пальцев. В одной комнате надрывался её сын, которому было страшно и одиноко. В другой комнате спал её муж, которому было плевать. А здесь, в сияющей чистотой гостиной, стояли два человека, для которых она была не более чем удобным бытовым прибором с функцией голосового управления.
Она смотрела, как пар поднимается от блузки, и чувствовала, как внутри неё что-то лопается. Не со звоном, как разбитая ваза, а с глухим, страшным хрустом, с каким ломается несущая балка под непосильным весом. Это было странное чувство — смесь ледяного спокойствия и абсолютной, кристальной ясности.
— Носиком, говорите? — переспросила она, глядя в глаза свекрови.
— Носиком, Катя, носиком! И побыстрее, — Маргарита Алексеевна нетерпеливо постучала наманикюренным ногтем по циферблату часов. — У меня такси заказано. И кстати, после того как погладишь, свари нам еще кофе. Тот мы допили, а Дима встанет — захочет свежего.
Катя аккуратно поставила утюг на подставку. Крик Артема за стеной стал захлебывающимся.
— Хорошо, — сказала она. Голос звучал чужим, механическим. — Я сейчас.
Она не стала доглаживать рюши. Она выдернула шнур из розетки. Оставила блузку лежать на доске так, как она лежала — недоглаженная, смятая с одного бока. Развернулась и пошла в спальню, к сыну.
— Эй, ты куда? — возмущенный возглас свекрови догнал её в коридоре. — Ты не закончила! Катя! Я кому говорю? Вернись и доделай! Это неуважение!
Катя не обернулась. Она вошла в полутемную спальню, взяла на руки всхлипывающего Артема и прижала его к себе. Он тут же затих, уткнувшись мокрым носом ей в шею. Дима заворочался, открыл один глаз и недовольно прошипел: — Кать, ну дай поспать, а? Чего вы там с мамой делите? Решите свои бабские вопросы сами, у меня голова раскалывается.
Она посмотрела на мужа. Впервые за три года брака она увидела не любимого мужчину, а рыхлое, равнодушное тело, которому удобство маминого дивана было дороже семьи.
— Спи, Дима, — сказала она очень тихо. — Спи. Ты больше ничего не услышишь.
Она села на край кровати и начала укачивать сына, глядя в одну точку. В её голове созрел план. Простой, четкий и необратимый. Сегодняшний день станет последним днем её рабства. Она дождется вечера. Она сделает всё так, чтобы они запомнили этот день навсегда.
Из гостиной доносился голос Маргариты Алексеевны, которая жаловалась мужу на неблагодарную девку, испортившую ей утро. Катя слушала это как радиопомехи. Страха больше не было. Была только холодная, расчетливая ярость.
Дима вернулся домой в предвкушении пятничного вечера. В его планах были жареная картошка с грибами, пара банок холодного пива и новый сезон сериала. Но едва он переступил порог квартиры, как понял: вечер пошёл не по плану. Вместо привычного запаха еды в воздухе висела странная, стерильная пустота, пахло только пылью и чемоданной кожей. В коридоре, перегораживая проход к вешалке, стояли две огромные спортивные сумки и детский манеж в сложенном виде.
— Кать, ты чего, уборку затеяла? — крикнул он, стягивая ботинки и спотыкаясь о сумку. — А где ужин? Я голодный как собака.
Ответа не последовало. Дима, чувствуя нарастающее раздражение, прошел в спальню. Катя стояла у открытого шкафа и методично, без лишней суеты, укладывала их вещи в пакеты. Артем уже сидел в автолюльке, полностью одетый в теплый комбинезон, и сосредоточенно грыз резиновую жирафу.
— Ты что творишь? — Дима замер в дверях, его лицо вытянулось. — Мы куда-то едем? К теще на блины? Предупреждать надо, я вообще-то устал.
В этот момент в коридоре нарисовалась Маргарита Алексеевна. Она держала руки скрещенными на груди, и вид у неё был торжествующий, словно она наконец-то дождалась момента, который предсказывала годами.
— А я говорила, Дима, — процедила она, даже не глядя на невестку. — Я говорила, что эта девица нам еще покажет. Посмотри на неё. Демонстрация характера. Решила сбежать, потому что её, видите ли, попросили погладить блузку. Неженка.
Катя бросила последнюю стопку бодиков в пакет и медленно повернулась. Её лицо было абсолютно спокойным, пугающе гладким, словно высеченным из камня. В глазах не было ни слез, ни истерики — только ледяная пустота.
— Я не неженка, Маргарита Алексеевна, — тихо произнесла она, застегивая молнию на сумке. — Я просто человек, который устал быть вашим личным крепостным.
— Крепостным? — взвизгнула свекровь, всплеснув руками. — Ты посмотри на неё, Дима! Мы её приютили, кормим, поим, а она нас рабовладельцами выставляет! Да ты должна нам ноги мыть за то, что живешь в центре города бесплатно! Отрабатывать надо, милочка, отрабатывать, а не губы дуть!
Дима перевел растерянный взгляд с матери на жену. Ему хотелось, чтобы всё это просто исчезло. Чтобы Катя сейчас улыбнулась, сказала, что это шутка, и пошла на кухню греть котлеты.
— Кать, ну правда, чего ты начинаешь? — заныл он. — Мама же права, ну живем мы тут, экономим. Тебе сложно, что ли, помочь по хозяйству? Зачем этот цирк с вещами? Разбирай давай, я есть хочу.
Катя посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом, будто видела его впервые. Она взяла в руки ключи от квартиры, повертела их на пальце и с глухим звоном бросила на комод.
— Помочь по хозяйству? — переспросила она, и голос её стал твердым, как сталь. — Дима, ты даже не понял, что произошло. Ты думаешь, это помощь?
Она сделала шаг вперед, оказавшись лицом к лицу со свекровью и мужем. Воздух в комнате стал плотным, наэлектризованным.
— Я драю унитаз за твоим отцом и стираю шторы твоей матери, пока вы все смотрите телевизор! А она заявила, что я должна «отработать» проживание в её квартире, раз я пока в декрете! Я не нанималась бесплатной домработницей для твоих родителей-барчуков! Либо мы уходим, либо я подаю на развод! — кричала жена на мужа, но не истерично, а с той страшной уверенностью человека, которому больше нечего терять. Каждое слово падало тяжелым булыжником, разбивая их уютный мирок.
— Как ты смеешь так разговаривать с матерью! — рявкнул Дима, пытаясь вернуть контроль над ситуацией привычным повышением голоса. — Ты совсем с катушек слетела? Какой уходим? Куда? На улицу?
— К моим родителям. На съемную. В подвал. Мне плевать, Дима. Главное — отсюда, — отрезала Катя. — Ты идешь? Прямо сейчас. Берешь куртку и мы уходим.
Дима посмотрел на мать. Маргарита Алексеевна стояла с поджатыми губами, всем своим видом выражая оскорбленную добродетель.
— Пусть катится, сынок, — ледяным тоном произнесла она. — Если она сейчас уйдет, ноги её здесь больше не будет. И твоей, если ты пойдешь за этой истеричкой, тоже. Выбирай: или спокойная жизнь в родном доме, или... вот это.
Дима перевел взгляд на Катю. Она стояла с автолюлькой в одной руке и тяжелой сумкой в другой. Она ждала. Секунду. Две. Три.
— Дима, я не шучу, — сказала она очень тихо.
— Кать, ну ты перегибаешь, — промямлил он, отводя глаза. — Ну куда мы на ночь глядя? Давай завтра обсудим, на свежую голову. Мама погорячилась, ты погорячилась... Останься.
Катя кивнула. Это был не знак согласия, а точка. Жирная, черная точка в конце главы их жизни.
— Я тебя поняла, — сказала она. — Приятного аппетита, Дима. В холодильнике пусто.
Она подхватила вторую сумку, чудом удерживая равновесие, и пошла к выходу. Колесики чемодана глухо простучали по паркету. В коридоре появился Виктор Петрович, привлеченный шумом.
— Чего разорались? Спать мешаете, — буркнул он, почесывая живот. — О, Катька, ты куда собралась? А ужин где?
Катя прошла мимо него, даже не повернув головы. Она открыла входную дверь, толкнула сумки на лестничную площадку, выставила автолюльку с сыном.
— Катя, вернись! — крикнул Дима ей в спину, но с места не сдвинулся. — Ты пожалеешь! Приползешь обратно!
— Ключи на комоде, — бросила она через плечо.
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел.
Дима остался стоять посреди коридора. Маргарита Алексеевна брезгливо поправила сбившуюся на полу дорожку. — Ну и скатертью дорога. Баба с возу — кобыле легче. Найдем тебе нормальную, Димочка. А эта... пусть хлебнет горя. Пойдем, я тебе пельменей сварю. Магазинных, правда, но ничего.
Дима молча смотрел на закрытую дверь. Впервые за долгое время он почувствовал, как в квартире стало тихо. Но это была не та тишина, о которой он мечтал. Это была тишина склепа, где больше никогда не будет пахнуть борщом, и где никто не погладит ему рубашку, потому что прислуга уволилась. Навсегда…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ