— Есть тут кто? — Толик открыл дверь в квартиру своим ключом и осторожно сунул нос в прихожую. Из-за спины у него торчал небольшой букетик с тюльпанами, которые выглядели так, словно тоже боялись заходить. Потоптавшись на коврике, он позвал свою бывшую жену:
— Вероничкаааа!
Вероника материализовалась рядом с ним бесшумно, как ниндзя, и каааак заорет:
— Ты чего напугал меня, блаженный?! Откуда у тебя ключ? Позвонить нельзя было, как все нормальные люди делают?
Толик вздрогнул, тюльпаны печально кивнули бутонами.
— Вот… поздравить пришел. С праздником весны тебя, Вероничка. А ключ нашел старый, в зимней куртке завалялся. Звонить побоялся, что не пустишь... Ты же у нас женщина-крепость. Чуть что — сразу кипящую смолу со стен льешь.
Вероника скрестила руки на груди. В свои сорок пять она выглядела отлично: ухоженная, энергичная, с искрой в глазах, которая полгода назад чуть не спалила Толика дотла во время бракоразводного процесса.
А Толику было пятьдесят. И он был… ну, Толиком. Мужчиной, чья главная жизненная амбиция заключалась в том, чтобы слиться по цвету и фактуре с обивкой дивана. Именно за эту выдающуюся скуку Вероника полгода назад собрала его вещи в три клетчатые сумки и отправила по месту прописки — к маман, Ольге Тихоновне.
— Проходи уже, шпион недоделанный, — вздохнула Вероника, забирая тюльпаны. — Раз уж пришел. Чай будешь? Или тебе мама перед выходом уже кашку манную скормила?
Толик разулся, аккуратно поставил и прошмыгнул на кухню.
Кухня встретила его запахом свежей выпечки и той самой свободы, которой ему так не хватало последние шесть месяцев.
— Ну, рассказывай. Как жизнь холостяцкая под маминым крылом? В десять вечера отбой? Шапку заставляет носить?
— Вероника, давай без сарказма, — Толик присел на табуретку, жалобно глядя на кусок пирога. — Я к тебе с душой. Скучал, между прочим.
— Скучал он, — фыркнула Вероника, наливая заварку. — Ты по моему борщу скучал, Толя. И по тому, что я тебе мозг не выносила так виртуозно, как это делает твоя маман. Это же она наш брак развалила. «Толечка то, Толечка се, Толечке нельзя жареное, у него печень».
Толик возмущенно вскинулся. Пирог пирогом, а честь семьи защищать надо.
— Моя мама? Да моя мама святая женщина! Это твоя Нинель Ивановна нам жизни не давала. Приедет, губы подожмет и смотрит на меня, как на бракованный унитаз. «Ах, Вероника, твой муж опять не то купил, не так сел, не туда посмотрел!». Она меня своим интеллигентным пренебрежением до язвы довела!
— Моя мама хотя бы не звонила нам в час ночи спросить, как у тебя дела! — парировала Вероника, с грохотом ставя перед ним чашку. — Я с тобой развелась не из-за мам, Толя. А потому что ты скучный! Тебе ничего не надо! Твой идеальный выходной — это лечь в пятницу и встать в понедельник. А я жить хочу! В театр ходить, на экскурсии!
— Ой, да какие экскурсии! — Толик отмахнулся, откусывая пирог. — Тебе на экскурсии раз в год хочется, а в остальное время ты меня на дачу таскала! Там не театр, там рабство на галерах!
Упоминание дачи подействовало на Веронику, как красная тряпка на быка.
— Ах, рабство? А кто на этой даче всё делает? Я! А ты? Твоя главная функция на даче заключалась в том, чтобы равномерно переворачивать свое тело в гамаке, чтобы загар ложился без пятен!
И тут Толик вскочил. Его глаза гневно сверкнули. Он понял: вот оно. То самое русло, в которое нужно направить скандал, чтобы вырулить к своей цели.
— Я ничего не делаю?! Да кто там всё делает?! — заорал он так громко, что цветы в банке испуганно вздрогнули. — Кто забор в позапрошлом году делал, чтоб он к соседям не рухнул?! Кто шашлык жарил каждые выходные, дымом дышал, рисковал легкими? Кто, в конце концов, с кротами боролся?
Толик картинно схватился за грудь, изображая невероятные душевные муки агронома, отлученного от родного чернозема.
— Вот сейчас начнется сезон, — трагическим шепотом продолжил он. — Кто там на твоей даче будет работать? Ты, что ли? Своими хрупкими женскими ручками? Надо землю копать, насос в колодец опускать, яблони белить... А водопровод летний? Ты же даже не знаешь, где там вентиль перекрывается. Ты всё погубишь, Вероника. Весь урожай.
Вероника замерла. Чашка с чаем застыла в воздухе.
А ведь Толик, паршивец, бил по больному. Дача была её гордостью. Но перспектива таскать тяжеленные шланги, копать грядки и воевать с насосом в одиночестве вызывала у неё легкую паническую атаку. Петрович, конечно, сосед хороший, но у него своя поясница не казенная.
— А ты, можно подумать, работал бы на даче, если бы мы не расходились? — с подозрением прищурилась она.
— Конечно! — Толик ударил себя кулаком в грудь, чуть не подавившись крошкой от пирога. — Да я бы там дневал и ночевал! Я бы этот участок в цветущий сад превратил! Я бы там так копал, что кроты бы сами сбежали в соседнюю область! Я же мужик, Вероника! Мне земля нужна! Сила земли!
Вероника вздохнула. Она посмотрела на бывшего мужа. Скучный? Да. Ленивый? Вполне. Но... свой. Знакомый. Понятно, как им управлять. Да и одной на даче правда страшно. А нанимать рабочих — никаких денег не напасешься.
Она медленно опустила чашку на стол.
— Хорошо, Толик, — голос её стал холодным и деловым, как у директора завода. — Я тебя услышала.
— И? — Толик замер, боясь спугнуть удачу.
— Оставайся.
Толик шумно выдохнул, но Вероника подняла палец.
— Но! С условием. У нас будет испытательный срок. Начинается дачный сезон. Если ты действительно будешь там работать, делать всё, что нужно: копать, чинить, поливать и не ныть про свою поясницу — мы попробуем начать всё сначала. А если я увижу тебя в гамаке,Толя, клянусь, я тебя в этом гамаке закатаю и отправлю бандеролью твоей Ольге Тихоновне. Понял? Снова расстанемся, и на этот раз навсегда.
Толик вскочил с табуретки.
- Я всё сделаю, вот увидишь!
Вероника устало улыбнулась.
— Ладно, агроном. Сиди пей чай. Я пойду за конфетами в комнату. Праздник все-таки.
Она развернулась и вышла из кухни.
Как только её спина скрылась за поворотом коридора, Толик преобразился. Жалобное выражение исчезло с его лица, уступив место победоносной, хитрой улыбке мартовского кота, добравшегося до сметаны.
Он сжал кулак и тихонько прошипел: «Йессс!».
План сработал идеально. Жить с мамой Ольгой Тихоновной было невыносимо.
А тут — свобода! Лето! Дача! Шашлыки, свежий воздух, сосед Петрович с его домашней наливочкой.
«А работать... — хмыкнул Толик про себя, доедая пирог. — Ну покопаю денек-другой для вида. А потом то спину прихватит, то давление скакнет. Женщина она жалостливая, не заставит же больного человека с лопатой стоять. Лето мы вместе протянем. Дача — это святое. А осенью...»
Толик откинулся на спинку стула и блаженно зажмурился.
А осенью посмотрим. Урожай соберут, банки закатают. Если Вероника опять начнет пилить про театры и скуку — можно будет и самому обидеться. Уйти с гордо поднятой головой, чтобы спокойно, без нервов, перезимовать в теплой квартире у мамы, на полном пансионе. А весной... весной можно будет снова найти старый ключ и купить тюльпаны. Схема-то рабочая.
**
Всем хорошего дня!!