Официант трижды проносил мимо меня поднос с закусками, и каждый раз я дергалась от звона вилок. Пятьдесят человек в зале. Душный аромат лилий, смешанный с дешевым одеколоном дяди Толи. Я сидела за столом жениха, сжимая в руках бокал так, что побелели костяшки. Мой муж, Максим, что-то оживленно обсуждал с другом, даже не замечая, как я впиваюсь ногтями в ладони.
В углу зала, в самом неудобном кресле, спиной к окну сидела мама. В черном костюме. Она не ела. Не пила. Просто смотрела в одну точку на стене.
Я подошла к ней в перерыве между танцами. Она не повернула головы.
— Мам, тут жарко, может, снимешь жакет? — голос дрогнул.
Она медленно перевела взгляд на меня. В ее глазах не было ни радости, ни осуждения. Только какая-то ледяная пустота.
— Подойди ближе, Лена, — прошептала она.
Ее пальцы, сухие и холодные, вцепились в мое запястье. От нее пахло старой бумагой и дождем.
— Твой конверт, — она кивнула на стол подарков. — Открой его сейчас. Пока Максим не видит.
Я нервно рассмеялась.
— Мам, ну какой конверт? Там деньги, как и договаривались.
— Открой, — отрезала она.
Я дождалась, пока все вышли на перекур. Подошла к столу, нашла наш конверт с инициалами. Дрожащими руками разорвала край. Внутри — плотный белый лист, сложенный вчетверо. Развернула. Чисто. Ни слова, ни купюры. Пустота.
— Что это значит? — я обернулась. Мама стояла за спиной, ее черная ткань платья казалась почти осязаемой тенью.
— Это значит, что я не купила твое счастье, — она выдохнула, и в этом звуке было больше горечи, чем в любом плаче. — Максим не тот, за кого ты его держишь. Он не просил моей руки для тебя. Он просил мой дом.
Сердце пропустило удар. Я вспомнила, как Максим настаивал на переезде в квартиру бабушки, которую мама оставила мне. Как он уговаривал продать ее, чтобы «начать все с нуля в другом городе».
— Ты бредишь, — я попыталась вырваться, но она держала крепко.
— В конверте должна была быть расписка о продаже, — она достала из сумки документ. — Я подписала его вчера. Он думал, я отдам деньги. Но я отдала тебе правду. Иди к нему. Спроси, где документы на квартиру.
Я вошла в зал. Максим смеялся, запрокинув голову. Я подошла, положила пустой лист на скатерть перед ним.
— Мам подписала? — он не глядя потянулся к листу.
— Подписала, — ответила я, глядя на его руки. Ухоженные, мягкие, чужие.
Он развернул бумагу, и его лицо мгновенно изменилось. Тень пробежала по его чертам, превращая радостную улыбку в оскал хищника.
— И где остальное? — прошипел он, даже не глядя на гостей.
— Больше ничего нет, — я почувствовала, как внутри что-то лопнуло.
Он встал, грубо отодвинув стул. Схватил меня за локоть и потащил к выходу. Гости замолчали. Звук музыки казался теперь насмешкой.
— Ты испортила все, — он прижал меня к стене в коридоре. Его дыхание было тяжелым, с запахом дорогого коньяка. — Ты понимаешь, что ты никто без этой квартиры?
Я смотрела на него и видела не мужчину, которого любила три года, а незнакомца. Чужого человека, который просто искал выгоду. Я засмеялась. Тихо, почти не слышно.
— Максим, а ты знал, что квартира еще неделю назад была переписана на маму? — я соврала. Просто чтобы увидеть, как в его глазах гаснет огонь.
Он отпрянул. Его лицо стало серым, как пепел. Он развернулся и ушел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с сухим треском.
Мама ждала меня на улице. Вечерний воздух был прохладным. Мы шли по аллее, не касаясь друг друга.
— Он вернется? — спросила я, глядя под ноги.
— Нет, — она остановилась и посмотрела на звезды. — Теперь ты свободна.
В тот вечер я поняла: самое страшное — это не остаться одной. Самое страшное — всю жизнь прожить с тем, кто ждет только момента, чтобы оставить тебя ни с чем.
