Он знал, что виноват. Жена не говорила ничего нового — просто перечисляла факты, каждый из которых был правдой. Она кричала охрипшим голосом, и каждое слово оставляло на нем кровавую отметину.
— Я просила об одном! Всего одном звонке! Проверить, сделала ли дочь укол вовремя. Тебе трудно было набрать ее номер? Две секунды!
Дима молчал. Оправдываться было бесполезно. Он действительно забыл.
— Ты ее запустил, понимаешь? Совсем перестал контролировать! Только и делал, что умилялся: "Она уже взрослая, она самостоятельная". Получил свою взрослую?
Жена стояла у окна, сжавшись в комок, и каждое слово выплевывала с такой ненавистью, что Дима физически ощущал, как они врезаются в кожу. Он сидел в кресле, закрыв лицо ладонями. Ладони были мокрыми, а перед глазами стояло одно и то же видение — гроб, белые цветы, которые дочь терпеть не могла, и ее лицо, спокойное и чужое.
Их девочка. Единственная. Долгожданная. Пять лет они пытались ее зачать, обошли кучу врачей, почти потеряли надежду. А теперь ее не стало.
Она попросилась ночевать к подруге — якобы готовить сложный доклад. Дима поверил. Не проверил. Только напомнил про укол, который дочь должна была сделать себе сама. А она не сделала и ушла в клуб. Диабет не прощает таких ошибок.
Когда жена уехала в очередную командировку, он остался один на один с дочерью. И не уберег.
Два месяца после похорон они прожили в одной квартире, как два призрака. Разговаривали только по необходимости: «Где соль?», «Я заплатил за свет». Жена не могла смотреть на него без слез. Ее глаза, опухшие от бессонницы, наливались ненавистью при каждом его шаге.
Дима пытался заговорить пару раз:
— Ин, может, нам стоит...
— Не подходи ко мне!
— Давай хотя бы попробуем...
— Молчи!
Он замолкал. Что тут скажешь? Он действительно был виноват.
Они подали на развод. Начали делить двушку, которая теперь казалась огромной и пустой. Вещи дочери Дима собирал сам — складывал в коробки с такой осторожностью, будто она могла проснуться. Ее любимого деревянного мишку, который висел на рюкзаке, он перевесил на свои ключи. Этот брелок они вместе купили в Турции, на отдыхе.
Жена взяла себе только одну вещь — старую флисовую кофту дочери, которую та вечно носила дома. Теперь она спала, прижимая ее к лицу.
Продав квартиру, они разъехались. Дима купил маленькую студию. Тишина там была особенная — густая, тяжелая, давящая на уши. Спасало только вино. Сначала красное, потом покрепче.
На работе все пошло под откос. Он пропускал совещания, не сдавал отчеты, клиенты жаловались. Начальник вызвал его через месяц:
— Дима, я понимаю твое горе. Но работа есть работа. Или бери себя в руки, или увольняйся.
Дима не взял себя в руки. Его уволили.
Деньги кончились быстро. Он продал машину, купил старую развалюху, но и те деньги улетели в никуда. Устроился в такси, но через месяц выгнали — пассажиры жаловались, что водитель пьян или вообще не разговаривает.
Пить он не бросил. Наоборот, пил все больше.
Соседка снизу, бойкая женщина лет сорока, часто заходила к нему. Жалела, подливала, слушала его пьяные излияния. А потом в один из вечеров Дима обнаружил себя на улице, с рюкзаком наперевес. В руках был какой-то документ. Оказалось, дарственная на квартиру. Он подписал ее, ничего не помня.
Сидеть на холодном парапете и злиться не было сил. Он просто встал и пошел. Куда — неважно.
Так он оказался на улице. Спал в машине, пока ее не угнали. Потом — в подъездах, на лестницах, там, где не гоняли. Пил все подряд, лишь бы забыться.
В то утро он очнулся на бетонных ступеньках от резкого запаха духов. Персик, сладость, тепло — так пахла когда-то его жена. Он улыбнулся во сне, уткнувшись в чьи-то волосы, и на секунду ему показалось, что он дома...
— А ну вон отсюда, алкаш! Полицию вызову!
Над ним стояла полная женщина в пуховике. От нее разило теми самыми духами. Дима молча поднялся, собрал рюкзак и вышел на улицу.
Утро было холодным, ноябрьским. Он сел на скамейку в сквере и тупо смотрел, как люди спешат на работу. Один мужчина в дорогом пальто сел в иномарку, закурил, прогревая двигатель. Дима смотрел на него как в зеркало — он и сам когда-то так же сидел по утрам, настраиваясь на рабочий день.
Их взгляды встретились. Мужчина вышел из машины с пакетом.
— Держи. Тут бутерброды, жена собрала. И салат. «Цезарь», кажется.
Дима взял пакет трясущимися руками. Мужчина достал кошелек, протянул купюру.
— Только не на выпивку, ладно? На еду.
— Спасибо... — голос сорвался.
Мужчина кивнул и уехал.
Дима сунул деньги в карман и вдруг услышал сзади знакомые голоса — местные бомжи приближались к скамейке. От них резко пахло перегаром, грязью, застарелым потом. И впервые за долгое время Дима осознал: от него самого пахнет так же. Неужели он опустился настолько, что перестал это замечать?
Мысль ударила неожиданно сильно. Он ведь не всегда был таким. Он летел вниз так долго, что дно стало привычным. Но если есть дно, значит, можно оттолкнуться. Ведь он еще не старый. Всего сорок лет.
Вечером он снова приполз в тот же подъезд — больше некуда было идти. Ночью никто не прогнал. Проснулся от легких шагов на лестнице.
Перед ним стояла девочка лет девяти, с розовым рюкзаком. Увидев его, замерла, но не испугалась.
— Не бойся, проходи, — просипел он.
— А я и не боюсь, — она разглядывала его с любопытством. — У вас нет дома?
— Нет.
— А почему?
— Так вышло.
— А что вы едите? С помойки?
Дима усмехнулся:
— Как придется.
— Меня Таня зовут. А вас?
— Дима.
— Значит, Дмитрий. Вы старше, я должна по отчеству.
— Не важно, — тихо сказал он, и в памяти всплыло: «Дмитрий Алексеевич». Так звали его когда-то на работе.
Сверху хлопнула дверь. Спустился мужчина, увидел дочь рядом с бомжом, нахмурился:
— Таня, идем! Я же сказал ждать у лифта.
— Пап, а давай покормим его? — услышал Дима ее голос уже с нижней площадки. — Мне его жалко.
— Еще чего! Будем тут всяких прикармливать...
Дима вышел на улицу. Холод пробирал до костей. И тут он вспомнил про деньги в кармане. Достал — пять тысяч. Он даже не посмотрел вчера, сколько дал тот мужчина.
Пять тысяч. На эти деньги можно снять койку в хостеле на несколько дней. Помыться, постираться. Может, даже найти какую-то работу. Грузчиком, дворником, курьером — неважно. Лишь бы начать.
Он порылся в рюкзаке — паспорт был на месте. Он так давно не открывал его, что уже забыл, как выглядит своя фотография.
Из подъезда вышла женщина с мусорным пакетом. Увидела его, замялась, потом достала из пакета сложенную мужскую куртку.
— Держи. Мужу мала стала.
И быстро ушла, будто стесняясь.
Дима переоделся прямо там, на улице. Куртка оказалась теплой, почти новой. Он застегнул карман с деньгами, поднял голову к серому небу.
Перед глазами стояла та девочка. Таня. С ее добрыми, жалостливыми глазами. Он так отвык от доброты, что это чувство обожгло.
— Пусть Бог тебя хранит, Танюшка, — прошептал он.
Пальцы нащупали в кармане ключи. Среди них болтался деревянный мишка — брелок дочери. Дима погладил резную спинку.
— Ничего, Юль. Выберемся. Заживем.
Он зашагал по улице, вглядываясь в лица прохожих. Нужно найти хостел. Самый дешевый. Он остановил женщину с добрым лицом:
— Простите, вы не подскажете, где здесь поблизости есть недорогой хостел? Может, на карте посмотреть?
Женщина достала телефон. А Дима смотрел на небо и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Там, за облаками, кто-то есть. Кто-то, кто посылает шансы через случайных людей. Через мужчину с бутербродами. Через женщину с курткой. Через девочку Таню.
Главное — эти шансы не пропустить.