Как могло получиться, что Аркадий Аверченко (1880-1925), бывший одним из самых популярных и влиятельных людей литературного мира дореволюционной России, редактором журналов «Сатирикон» (1908–1913) и «Новый Сатирикон» (1913– 1918), человеком, на творчестве которого формировались писательские таланты Михаила Булгакова, Ильи Ильфа и Евгения Петрова, Михаила Зощенко, Пантелеймона Романова; поклонниками которого были и кадеты, и эсеры, и Николай II, и Ленин, ныне перешёл в разряд писателей не то чтобы забытых, но однозначно второстепенных?
Виктория Дмитриевна Миленко, работая над биографической книгой об Аверченко к 130-летию писателя, разыскала его ныне здравствующих родственников (племянников и внучатых племянников, поскольку своих законных детей у него не было) и получила от них уникальную информацию о биографии писателя.
«Он был богат и знаменит, талантлив и бесшабашен, и его судьба, безусловно, была бы блестяща, если бы не 1917 год, навсегда оставивший в душе писателя трагический излом и заставивший покинуть родину. Заняв открытую антисоветскую позицию, Аверченко буквально до последнего вздоха боролся с большевизмом «оттуда» и на предложение Ленина вернуться в СССР ответил отказом…»
Так начинается биографическое исследование Виктории Миленко об Аркадии Аверченко, вышедшее в серии ЖЗЛ.
Казалось бы, родился и жил Аркадий Аверченко не так давно, но, как ни странно, в его биографии существуют разночтения, разногласия и просто откровенно белые пятна.
«А.Т. Аверченко называют одной из самых загадочных фигур в русской литературе XX столетия. Все его жизнеописания пестрят фразами: «данные не совпадают», «точно не известно», «есть различные версии», «установить не удалось», «выяснить не представляется возможным». Споры возникают по поводу даты рождения писателя, обстоятельств его детства, причин травмы левого глаза, романа с актрисой Александрой Садовской, загадочного внебрачного сына… Причина биографических «загвоздок» банальна: Аверченко как «озлобленный почти до умопомрачения белогвардеец» (В. И. Ленин) долгие годы входил в число запрещенных авторов. Советские литературоведы, рассматривавшие (зачастую поверхностно!) его творчество и жизненный путь, не могли поработать с архивом писателя, находившимся на спецхранении… Недоступны были воспоминания о нем литераторов-эмигрантов. Родственники сатирика, владеющие уникальной информацией, вплоть до недавнего времени оставались в тени».
На самом деле, Аркадий Аверченко сам точно не знал даты своего рождения. Поэтому даже сейчас в разных источниках можно встретить и 1880, и 1881, и даже 1884 год. Но, тем не менее, в Севастополе исследователи творчества писателя обнаружили
«…книгу записи актов гражданского состояния Петро-Павловской церкви, в которой дата 15 марта 1880 года отмечена как день появления на свет младенца Аркадия, родителями которого являлись «Севастопольский 2-й Гильдии купец Тимофей Петров сын Аверченко и законная жена его Сусана Павлова дочь, оба православные».
Так что по крайней мере одно из разночтений можно считать устранённым.
Вопрос второй: почему Аркадий Тимофеевич не получил даже начального образования (это известный факт его биографии)? Есть две версии.
По первой из них, отец Аркадия, купец Тимофей Петрович, к тому времени, как сыну надо было начинать учёбу (напомню, Аркадий был в семье единственным сыном, у него было шесть сестёр, и, конечно, отец должен был озаботиться образованием единственного наследника), разорился, и ему просто нечем было платить за учёбу.
По второй версии, у Аркадия с детства развилась сильная близорукость, да и вообще он был слаб здоровьем, и учиться не смог по этой причине. Благо, у него были старшие сёстры, которые охотно занялись образованием единственного брата. А азам бухгалтерии Тимофей Петрович обучал сына сам.
Таким образом, детство Аркадия, проходившее на морском берегу, было вполне беззаботным и окрашенным морской романтикой: корабли, путешествия, матросы, приключения.
«Вместе с друзьями Аркаша бегал в порт дружить с матросами, для которых приходилось воровать папиросы у отца. (Как страшно будет ему в 1917 году, когда он увидит балтийских матросов, чинящих самосуд на улицах Петрограда! Какое это будет крушение детских иллюзий!)»
Факты биографии, детские впечатления россыпью разбросаны по рассказам Аверченко, но детство его кончилось довольно рано: уже с 15 лет Аркадий подрабатывал младшим писцом в транспортной конторе, куда его устроил отец, решивший, что пора мальчику привыкать к взрослой жизни. Младшим писцом Аркадий проработал недолго, вскоре он уехал вместе с семьёй старшей сестры на Брянский рудник Донецкого угольного бассейна. Конечно, работал он не в шахте, а в конторе – помощником счетовода. Так началась самостоятельная жизнь будущего писателя.
Жизнь в рабочем посёлке нашла своё отражение в более позднем творчестве Аверченко. Конечно, в своей «Автобиографии» он описывает рабочий быт гротесково, поэтому не надо всё воспринимать буквально, но всё же общая картина быта рудничной жизни рабочих конца 19 века вырисовывается удручающая, и юмора, который позже появится в рассказах Аверченко, нет совсем никакого. И, проработай он на рудниках подольше, возможно, спился бы, как многие рабочие.
Аркадию Аверченко не суждено было иметь детей, но он любил их – племянников, детей друзей, понимал, был терпелив к их вопросам, писал для них, и на одной из своих книг он оставил такую надпись:
«Если я так люблю чужих детей, то как бы я любил и ласкал своих».
Общеизвестный факт: у Аверченко были большие проблемы со зрением. У него с детства была сильная близорукость, а когда ему было 26 лет, он получил сильную травму левого глаза. Что именно произошло, точно неизвестно, но большинство свидетельств говорят о том, что в глаз писателю попало стекло, и глаз перестал видеть и двигаться. Вот и представьте: один глаз с сильнейшей близорукостью, другой не видит совсем. И при этом человек занят писательским трудом. А ведь Аверченко не только писал, он ещё и рисовал: в редакции журнала «Штык» он работал и редактором, и художником! Более того, в то же время он поступил в харьковскую школу живописи (в начале ХХ века Аверченко жил в Харькове).
Что интересно, наличие писательского таланта у Аверченко отрицал Горький.
«Алексей Максимович, прочитав несколько рукописей начинающего автора, ответил ему примерно так: «Господин Аверченко, бросьте писать, так как из вас никогда не выйдет писатель. Займитесь чем-нибудь другим». Аркадий был потрясен этим ответом и запомнил его на всю жизнь».
Представляю, как было обидно Аверченко. Но всё же писать он не бросил.
Одна из неразрешимых, но интересных загадок Аркадия Аверченко – это история с его сыном. Был ли у него сын? Если был, то кто его мать? Точно известно одно, что после смерти писателя объявился человек, называющий себя сыном Аверченко – Аркадий Аркадьевич Аверченко. Он даже приехал знакомиться к «бабушке» и «тёте» - матери Аверченко Сусанне Павловне и его сестре Надежде Тимофеевне. Неизвестно, что он предъявил женщинам в доказательство своего родства, но факт тот, что, по рассказам внучатого племянника Аркадия Тимофеевича, Аркадия Аркадьевича в семье приняли. Правда, вскоре после знакомства он умер от какой-то инфекционной болезни, а про мать его так никто ничего и не узнал.
Очень ярко описано в монографии время, когда начинающий писатель Аверченко приехал в Петербург – 1908 год. Начало века, всеобщая депрессия после поражения в русско-японской войне и подавления революции 1905 года, общее падение нравов, в том числе и в самых высших кругах аристократии, повышенный интерес ко всему декадентскому, извращённому, к тёмным сторонам жизни. Но это же время выдвинуло и множество талантов в разных областях искусства. Музыка, кино, балет, не говоря уже о расцвете литературы Серебряного века.
Удивительный феномен начала века, перелома эпох. Одновременно расцвет искусства и упадок нравов.
«Что же касается сатирико-юмористической литературы, то она переживала кризис. Журналы, рожденные революцией 1905 года, уже были придушены. Жесточайшая цензура пощадила лишь «беззубых ветеранов» — «Будильник», «Осколки», «Шута», «Стрекозу»… Они влачили жалкое существование, кормясь анекдотами о теще и подвыпившем купце. Фельетон оставался господствующим сатирическим жанром, в котором работали Тэффи, О. Л. Д’Ор (Оршер), Осип Дымов. Титул «короля фельетона» принадлежал Власу Дорошевичу».
На этом фоне живой, весёлый, упитанный провинциал Аверченко, приехавший из Харькова, неожиданно и свежо выделялся своим оптимизмом, весельем, своей далёкостью от сред Вячеслава Иванова, от всяческих заумных
«„измов“, городских изломов, „тонкостей“, „меткостей“, „едкостей“».
Практически сразу он сумел завоевать «литературный Олимп», признание читателей и стать во главе нового юмористического журнала «Сатирикон» (позже он стал одним из основателей журнала «Новый Сатирикон»), и пусть фельетоны, юморески и карикатуры, издававшиеся в этом журнале, были порой примитивны, но всё же на общем фоне они выглядели живой, прохладной струёй. Аверченко был
«Здоров, весел, ярок. Полон солнца и звенящей бездонной капели Настоящий, божьей милостью талант. Видящий как-то по-своему грани и глыбы жизни. И приемлющий мир, любящий его нежно и сыновне».
Он нашёл «своё русло», как говорил о нём Куприн.
В «Сатириконе» Аверченко особенно сблизился с художниками Алексеем Александровичем Радаковым (1877-1942) и Николаем Владимировичем Ремизовым-Васильевым (Ре-Ми) (1887-1975), которые образовали костяк «свиты короля смеха». Позже с них он срисовал проходных персонажей некоторых своих рассказов, впоследствии объединённых в повесть «Подходцев и двое других», рассказывающую о веселой богемной жизни трех друзей в Петербурге. Радаков стал Клинковым, Ремизов – Громовым, ну а себя Аверченко вывел под именем Подходцева. Очень люблю это произведение и спектакль по нему, шедший когда-то в московском театре «Сфера».
Надо сказать, что порой художники шалили не по-детски. Чего стоит их альбом 1912 года «Сокровища искусств в шаржах художников А. Радакова, Ре-Ми, А. Юнгера, А. Яковлева» (1912), «гвоздем» которого была беременная Джоконда с улыбкой олигофрена! Судите сами:
Не отставал от друзей-художников и писатель Аверченко. Он высмеивал Иннокентия Анненского, Александра Бенуа, Всеволода Мейерхольда, иронизируя по поводу заумной и «метафизической» манеры выражаться.
«Говоря о литературной жизни серебряного века, вспомним и о том, что это было время расцвета бульварной журналистики. «Сатирикон» внес свой вклад в ее развенчание».
В те предвоенные и предреволюционные годы Аверченко был, пожалуй, самым популярным писателем России. Его книга «Весёлые устрицы», вышедшая впервые в 1910 году, до революции переиздавалась 24 раза! Много ли писателей достигли такого успеха и, соответственно, очень значительного материального положения к своим тридцати с небольшим? За это, кстати, Аверченко удостоился немало недобрых слов от современников (включая бывших друзей-сатириконцев) и более поздних биографов.
Однако, в то время недостаточно было быть просто популярным. В моде были «королевские» титулы: «королева экрана» Вера Холодная, «король фельетона» Влас Дорошевич, «король поэтов» Игорь Северянин, «король сенсаций» Абрам Дранков… Аркадий Тимофеевич Аверченко единодушно был признан «королем смеха»».
К работе в «Сатириконе» Аверченко удалось привлечь и Тэффи, и это было большой его удачей, поскольку Тэффи тоже была невероятно популярна среди читающей публики. По Петербургу даже ходили слухи о том, что у Тэффи и Аверченко – роман, хотя Надежда Александровна была на 8 лет старше Аркадия Тимофеевича.
«Как-то они вместе были приглашены в гости на дачу, где устроили настоящее состязание в остроумии. Хозяева оставили их ночевать. Тэффи постелили на втором этаже, а Аверченко на первом, прямо под ее комнатой. — Что же вы мне пожелаете на ночь, Аркадий Тимофеевич? — спросила Тэффи. — Чтоб вы провалились, — был ответ».
Мне очень понравилось, как описан характер Аркадия Аверченко: что-то промежуточное между сангвиником и флегматиком, очень устойчивый тип темперамента.
«Аверченко всегда сохранял ровное и спокойное расположение духа, часто повторяя: «Я кисель, никакой бритвой меня не разрежешь». Он никогда не кричал, не паниковал, ни с кем не конфликтовал и не выходил из себя. Никогда никого не воспитывал».
Я бы очень хотела приобрести такие же качества.
Аркадий Аверченко был человеком разносторонним: помимо литературы, он увлекался путешествиями, шахматами, авиацией, спортом, но
«…до настоящего пафоса, как иронически заметил В. И. Ленин, писатель поднимался лишь тогда, когда говорил о еде».
Казалось бы, где Ленин, а где Аверченко? Какое дело было борцу за новую власть в России до писателя-юмориста? А вот поди ж ты…
«Филологами давно доказано, что в отечественной литературе XX столетия никто так не поэтизировал еду, как Аверченко и Булгаков! (В этом они стали продолжателями Н. В. Гоголя.)»
К моменту революции 1917 года Аверченко был на пике своей популярности: помимо своей основной деятельности он писал сценарии для фильмов, сам снимался в эпизодах, крутил романы с театральными актрисами, которые обсуждал весь Петербург. В «донжуанском списке» Аркадия Тимофеевича, включающем в себя около восьмидесяти имён, числятся актрисы Александра Яковлевна Садовская (ей посвящена книга Аверченко «Круги на воде», к актёрской династии Садовских отношения не имеет)
Но жениться Аверченко не торопился, он был из тех, кто предпочитает «мужскую свободу».
«Аркадий Тимофеевич вообще не планировал обзаводиться семьей. В 1922 году корреспондент одной словенской газеты спросил его, почему он до сих пор не женат. Писатель ответил: «Мой принцип таков: кто хочет жить, как человек, и умереть, как собака, пусть остается холостяком. Кто же хочет жить, как собака, и умереть, как человек, тот женится» (цитируем по: Левицкий Д. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко. С. 109). В ответ на недоумение интервьюера писатель пояснил, что в России существует огромная разница между супружескими отношениями в деревне и в городе. Если в первом случае жена полностью подчиняется супругу, то во втором — чаще всего наоборот. Аверченко же не представлял себя в роли раба женщины».
Может, был он и не стопроцентным красавцем, но его умение держать себя и чувство юмора делало его вполне привлекательным холостяком и завидным женихом.
«Аркадий Тимофеевич в беседах с друзьями часто подчеркивал, что любит женщин и хорошо их знает. Однако его интерес к противоположному полу был сугубо физиологическим — души в женщине Аверченко не признавал. Алексей Радаков называл это отношение «элементарным» и не любил, когда Аверченко откровенничал с ним, рассказывая о «своих женщинах». Критические умозаключения о женском предназначении нередки в творчестве писателя. Приведем одно из них: «Понять женщину легко, но объяснить ее трудно. Какое это нечеловеческое, выдуманное чьей-то разгоряченной фантазией существо! Что может быть общего между мной и ею, кроме физической близости и примитивных домашних интересов?!» («Обыкновенная женщина»)».
Нельзя сказать, что всё это кончилось в один момент, но всё же крах карьеры и, возможно, крах жизни – по крайней мере, жизни комфортной – в просторной квартире в центре Петербурга, с горничной и кухаркой, с сытными обедами в лучших ресторанах столицы - случился до обидного быстро.
Февральскому перевороту Аверченко обрадовался, даже написал фельетон
«Мой разговор с Николаем Романовым (Из воспоминаний»), где писатель рассказывал о своем воображаемом визите в царскосельский дворец и беседе с императором, которая якобы состоялась в начале мая 1916 года… …писатель последовательно бросает в лицо императору обвинения: цензура душит, с правительством что-то неладное, вместо министров «дурак на дураке, жулик на жулике», армия воюет почти голыми руками, «свинья» Распутин «с наружностью банщика и ухватками конокрада» сделал императорскую чету всеобщим посмешищем».
Писатель предполагал, что сейчас-то уж настанет царство свободы. Хотя, говоря по совести, его творчество цензурой не притеснялось. Его рассказы читались и обсуждались в императорской семье, и, говорят, его самого Николай II как-то раз приглашал во дворец.
Но благодушное, радостное настроение Аверченко очень быстро стало пропадать по мере развития исторических событий: он, в отличие от многих «сатириконцев», стал активно выступать против нерешительности Временного правительства и наступления большевизма.
«Аверченко же ненавидел большевиков до зубовного скрежета. Он утверждал, что все они немецкие шпионы и уголовники и часто повторял ходивший тогда по Петрограду афоризм: «Я — большевик и ничто уголовное мне не чуждо» (вполне вероятно, что он сочинен им самим). Крылатым стал и такой афоризм новосатириконцев: «Что у пьяного на уме, то у трезвого в декрете».
С победой же большевиков юморист-весельчак в Аверченко тихо скончался, но зато пробудился желчный сатирик. Причём, ещё не предвидя, кто в скором времени встанет у власти, он так непочтительно и даже глумливо в своих фельетонах отзывался о Ленине и Троцком, что остаётся только удивляться, как он вообще остался жив; скорее всего, ему просто повезло, поскольку Ленин, обладая чувством юмора, не воспринял его фельетоны всерьёз. Но, поскольку чувство юмора сатириконцев явно перешло границу дозволенного, а его сотрудники так и не встали на сторону новой власти, то журнал в августе 1918 года был закрыт. Аверченко сразу потерял практически всё. Во избежание ареста он покинул Петроград, как оказалось, навсегда.
«Жизнь кубарем покатилась под откос…»
Справедливости ради, скажу: ну не так уж и под откос, не так уж и сразу. Сначала были попытки заработать гастролями: Москва, Киев (об этих гастролях лучше Тэффи никто не написал)
«Эти мемуары, интересные сами по себе, ценны для нас тем, что показывают Аверченко в достаточно критических жизненных ситуациях. Так, когда вся Москва металась в поисках пропуска на выезд, Аркадий Тимофеевич преспокойно спал, потрясая этим антрепренера Тэффи.
— Понимаете, — кричал тот, — прибегал сегодня в десять утра к Аверченке, а он спит, как из ведра. Ведь он же на поезд опоздает!»
А дальше – Харьков, Севастополь – родина, сёстры, мама, последний причал…
К 1920 году относится самый злой, самый одиозный и самый антисоветский сборник аверченковских фельетонов – «Дюжина ножей в спину революции». Выйдя во врангелевском Крыму, книга была переиздана в 1921 году в Париже, а в СССР - лишь 70 лет спустя. Кстати, и тогда этот сборник понравился не всем. Вертинский, к примеру, считал его не смешным и не умным, и я с ним абсолютно согласна. А вот врангелевскому правительству книга понравилась, почему и была тогда издана.
«Аркадий Тимофеевич… активно помогал правительству Деникина, а затем и Врангеля в области идеологии, задействовав все средства и способы борьбы с большевиками.
Для Генерального штаба Белой армии Аверченко писал юмористические прокламации, которые распространялись среди бойцов Красной армии. Летчики сыпали листовки на голову голодным солдатам противника, а текст был приблизительной такой: «А мы сегодня отлично пообедали. На первое борщ с ватрушками, на второе поросенок с хреном, на третье пироги с осетриной и на заедку блины с медом. Завтра будем жарить свинину с капустой, ветер будет в вашу сторону»».
Из Севастополя в Константинополь Аверченко отплыл в ноябре 1920 года.
«Был ли у Аверченко выбор? Вряд ли. Не случайно эпиграфом к рассказу «Как я уезжал» он поместил такую сентенцию: «— Ехать так ехать, — добродушно сказал попугай, которого кошка вытащила из клетки»…
Две сестры Аркадия Аверченко — Ольга Фальченко и Елена Ростопчина — тоже отправились в эмиграцию…
В Севастополе начинался и в Севастополе же закончился российский период жизни Аркадия Тимофеевича Аверченко».
В Константинополе Аверченко тоже основал театр-кабаре, создал юмористический журнал «Зарницы», в общем, не сидел сложа руки. Именно в «Зарницах» был опубликован его фельетон «Приятельское письмо Ленину».
««Приятельское письмо…» вполне можно считать итогом размышлений автора о личности, вершившей новейшую историю России. Личность эта, разумеется, не вызывала у Аверченко симпатии. Он обращается к Ленину откровенно фамильярно — на «ты», подчеркивая свое презрение»
«Ты за это время сделался большим человеком… Эка, куда хватил: неограниченный властитель всея России… Даже отсюда вижу твои плутоватые глазенки»
Многие впоследствии непочтительно отзывались о вожде: и Бунин, и Куприн, но первым был всё же Аверченко. Он придумывал анекдоты о Ленине, писал сам себе письма в ответ на свои якобы от Ленина. Кстати, книгу Аверченко «Дюжина ножей в спину революции», вышедшую в 1921 году в Париже, Ленин похвалил. Но как похвалил! Лучше бы раскритиковал (Аверченко, кстати, это понимал). Потому что очень правильно подметил всё то, что Аверченко описал со знанием дела (прошлую сытую жизнь), и всё то, над чем он ёрничал, не зная сути (над личностями Ленина и Троцкого, представив их мужем и женой). В издевательском тоне Ленин был мастер, ничуть не хуже Аверченко. И хоть Аркадию Тимофеевичу тоже, как и Алексею Толстому, предлагали вернуться в Россию, он хорошо понимал, что его там ждёт – после тех фельетонов, что он написал – и на уговоры не поддался.
Кстати, тему о том, какой бы женщиной был Ленин и Троцкий Аверченко позже продолжил в книге 1923 года «Двенадцать портретов знаменитых людей в России» (есть эта книга в нашей библиотеке; бред, однако!)
Здесь, в Константинополе Аверченко написал рассказы о жизни эмигрантов, которые больше трагические, чем смешные. И хоть своей работой Аверченко быстро достиг прежнего уровня благополучия, именно здесь к нему пришло осознание, что он потерял Родину.
Кстати, его книги, вопреки устойчивому мнению, в советской России издавались. В 1922 году был выпущен сборник Аверченко «Записки Простодушного (Эмигранты в Константинополе)». Гонорара писателю, правда, не заплатили. А книга прекрасно поддержала идеологию советской власти: видите, мол, как плохо живут за границей те, кто от новой власти сбежали? Поделом им, поделом!
Из Константинополя Аверченко перебрался в Болгарию, а потом перед его глазами замелькали страны и города: Сербия, Хорватия, Польша, Чехословакия.
Мои любимые произведения Аркадия Аверченко – это его повесть «Подходцев и двое других» и роман «Шутка Мецената». Сложно сказать, проживи Аверченко дольше, стал бы он ещё писать крупные произведения или ограничился бы по-прежнему рассказами. В книге Миленко подробно рассказано, как создавался роман «Шутка Мецената», и кто мог быть прототипами его героев. Понятно, что Мецената Аверченко писал с себя (хотя Меценат женат, а писатель – нет). Прототипом Мотылька стал Александр Грин.
«…рискнем предположить, что в Новаковиче много от Петра Потёмкина, который был атлетически сложен и отличался некоторым простодушием. В шуте Кузе угадывается поэт Евгений Венский (Пяткин), которого коллеги презрительно называли «кабацкой затычкой»».
Но вот интересно, а с кого был написан начинающий поэт Валентин Шелковников – Куколка? На этот счёт у автора книги версий нет.
Резкое ухудшение здоровья у Аркадия Аверченко началось с лета 1924 года: у него воспалился больной глаз, и пришлось его удалить. Но из-за перенесённого стресса начались приступы удушья. Аверченко быстро стал терять трудоспособность. Он лечился на водах, но ему ничего не помогало, он угасал с катастрофической быстротой.
«…диагноз оказался страшным: полное ослабление сердечного мускула, расширение аорты и нефро-склероз».
Самое странное то, что на тот момент Аверченко был человеком далеко не бедным, а умирал он в обычной общей больничной палате, в плохих условиях. Сёстры, похоже, вообще не знали, что он болен. Да и кто мог подумать, что 45-летний мужчина может лежать при смерти?
Он умер 12 марта 1925 года после второго кровоизлияния, не дожив двух недель до своего 45-летия. Его похоронили в русском секторе Ольшанского кладбища Праги.
«Его тело заключили в металлический гроб и специальный футляр на тот случай, если в будущем родственники или представители русских культурных организаций пожелают перевезти останки в Россию».
Завещания Аркадий Аверченко не оставил, половину наследства получила мать писателя, а вторая половина была разделена в равных долях между его пятью сестрами. Основное наследство писателя – это его рукописи.
Виктория Дмитриевна подробно рассказывает о судьбах сестёр и племянников Аверченко.
В конце книги приведены фотографии Аверченко, его знакомых, родственников, мест, так или иначе связанных с писателем, и полная библиография работ, посвящённых Аркадию Тимофеевичу.
Книгу я прочитала с большим интересом, как увлекательный роман. Собственно, недолгая жизнь Аркадия Аверченко и была ярким романом, пришедшимся на эпоху перемен. А ещё по мере прочтения на моём рабочем столе росла стопка книг, авторы которых так или иначе упоминались в исследовании Виктории Дмитриевны Миленко. Это и Дон Аминадо, и Леонид Утёсов, и Вадим Шершеневич, и неоднократно упомянутая Надежда Тэффи, и Марк Еленин с романом «Семь смертных грехов», и, конечно, рассказы самого Аркадия Аверченко. Надеюсь, что сумею найти время прочитать хотя бы некоторые из этих произведений.