— Знаешь, Лелька, — начал он шепотом, от которого по спине пробежал холодок, — мы с твоим папкой всегда лезли туда, куда ангелы бояться заглядывать. Но тот случай на Круглом озере... он до сих пор мне снится. И в этих снах я не всегда просыпаюсь.
Мертвая гладь и серебряный туман
Мы приехали туда в сумерках. Озеро было странным — идеально круглым, словно след от удара гигантского ледяного копья, зажатое в тиски черного, безмолвного леса. Ни всплеска рыбы, ни стрекота кузнечиков. Вода — тяжелая, как ртуть.
Стемнело мгновенно. На небо выкатилась луна — огромная, матово-белая, похожая на бельмо покойника. Мы сидели у костра, но огонь не давал тепла, он только отбрасывал длинные, ломаные тени на стенки палатки. И вдруг... тишину разрезал звук.
Это не было пением в обычном смысле. Это был стон, переходящий в смех, тонкий, как звон разбитого хрусталя. Звук шел не от берега, а словно из-под самой воды, проникая прямо в кости.
«Идите к нам...» — шептало само эхо.
Мы пошли на звук, как сомнамбулы. Раздвинули ветки ивняка и замерли. Берег был затянут густым, липким туманом, который светился изнутри фосфорическим блеском.
В этом мареве двигались фигуры. Высокие, неестественно тонкие девы в саванах, расшитых бледными, похожими на чьи-то зубы ландышами. Их кожа была полупрозрачной, сквозь нее просвечивали синие вены, а волосы — длинные, цвета тины — шевелились сами по себе, даже когда не было ветра.
Они не просто сидели. Они расчесывали свои косы костяными гребнями, и каждый взмах высекал из воздуха искры холодного света. На шеях у них тускло поблескивало золото — древние гривны, снятые с утопленников столетия назад.
Я случайно наступил на гнилую корягу. Хруст прозвучал как выстрел.
Песня оборвалась. Десятки голов повернулись к нам одновременно. У них не было зрачков — только мутно-белые провалы, отражающие лунный свет.
В мгновение ока они оказались рядом. От них вехло могильной сыростью и застоявшейся водой. Их пальцы — длинные, с острыми синими ногтями — коснулись моих щек. Холод был такой, что кожа занемела.
Они не тянули нас силой. Они манили, кружась в хороводе, завлекая в ритм, который заставлял сердце биться медленнее. Это был смертельный танец. Каждый шаг приближал нас к черной кромке воды. Мы уже не видели берега, не помнили имен. Только их лица — прекрасные и ужасные одновременно, с застывшими в вечном оскале губами.
Мы вошли в воду. Сначала по щиколотку, потом по пояс. И тут реальность ударила наотмашь.
Вода в озере была не просто холодной — она была ледяной, мертвой. Этот холод обжег легкие, вырывая нас из транса. Я увидел, как одна из дев — совсем маленькая, с лицом ребенка, но с глазами старой змеи — тянет твоего отца за руку в бездонную черную воронку.
— Бежим! — закричал я, но голоса не было, только хрип.
Где-то над лесом захохотала сова, и этот звук разрушил чары. «Красавицы» преобразились. Их лица вытянулись, челюсти неестественно оскалились. Поняв, что добыча ускользает, они зашлись в яростном, визгливом хохоте и с резким всплеском ушли под воду, оставив на поверхности лишь гнилые водоросли.
Мы бежали так, что ветки сдирали кожу с лица, но боли не чувствовали. Побросали всё: палатки, удочки, одежду. Местные потом, крестясь, рассказывали, что это озеро — проклятое место, где земля истончается, и те, кто не нашел покоя в могиле, выходят водить круги под полной луной.
Дядя Миша замолчал и тяжело вздохнул, потирая запястье. Я заметила на его руке бледный, почти незаметный след — как будто пять длинных пальцев навсегда впились в его кожу.
— До сих пор, Лелька, когда луна полная, я слышу этот смех из раковины в ванной. И вода в кране кажется мне слишком ледяной...