Мы уже три года как не муж и жена с вашим сыном, прекратите ко мне являться как к себе домой, не выдержала бывшая невестка, сверкнув глазами, словно два уголька, готовых разбушеваться в пламя. "Неужели вы думаете, — голос ее звенел, как разбитое стекло, — что я, подобно старому, прохудившемуся корыту, буду вечно принимать подачки вашей заботы? Моя жизнь, как дикая река, устремилась вперед, и ваши приходы – это лишь тщетные попытки запрудить ее камнями, которые давно обросли мхом забвения."
Она решительно распахнула дверь. "Пусть ваш сын, этот ветреный рыцарь, покоряющий новые вершины, поймет – мои замки разрушены, а стены, возведенные из моих слез, больше не защищают меня от бурь его равнодушия. Я – корабль, отплывший от причала вашей семьи, и даже если бушует океан, я не сверну с курса!"
"Ваши попытки вернуть меня в прошлое, — продолжила она, не давая им вставить ни слова, — подобны попыткам выковать из пара стальные цепи. Я отделила зерна от плевел, и плевелы, увы, остались там, откуда пришли. Живите своей жизнью, а мою оставьте в покое, иначе эта вежливость, словно иссохший цветок, скоро обратится в прах."
Старуха, чьи глаза, некогда полные лукавой хитринки, теперь застыли в выражении немого укора, отступила на шаг, словно от прямого удара. Ее руки, сморщенные, как осенние листья, вцепились в подол платья, а голос, обычно мелодичный, теперь звучал, как скрип несмазанных петель. "Ты… ты говоришь такие слова, милое дитя? После всего, что было? Неужели наши три года брака, три года, сотканные из смеха и слез, для тебя – лишь пыль на ветру?"
"Слезы, говоришь? – ее голос дрогнул, но затем вновь обрел силу, подобно весеннему ручью, пробивающемуся сквозь лед. – Это слезы радости были, когда он, мой мальчик, рядом с тобой! А теперь ты… ты отвергаешь нас, как старую, ненужную вещь. Ты ломаешь не только его сердце, но и мое, материнское, которое всегда тебя любило, как родную дочь."
"Моя жизнь, – прошептала бывшая невестка, прижимая руку к груди, – была пустыней, где твоя забота была редким оазисом. Но после того, как он сжег мосты, оставив меня наедине с песками его равнодушия, я научилась находить воду сама. Я – орлица, что расправила крылья и взмыла в небо, оставляя позади долину иллюзий."
"Эта дверь, – продолжила она, указывая на распахнутый проем, – теперь – граница между двумя мирами. В одном – прошлое, где ваши камни пытаются запрудить мою бушующую реку, в другом – будущее, где я, одинокий парусник, иду на всех ветрах, не оглядываясь назад. Пусть ваш сын найдет свою новую гавань, но мой порт – это свобода, и она не подлежит обмену."
Старуха отшатнулась, словно получив оплеуху, и её морщинистые пальцы впились в подол платья. "Ты… такие слова, милое дитя? После наших трёх лет, сотканных из смеха и слёз? Для тебя это лишь пыль?"
"Слёзы, говоришь?" – голос её дрогнул, но затем снова зазвенел, как весенний ручей. "Это слёзы радости, что мой мальчик с тобой! А теперь ты отвергаешь нас, как старую вещь. Ломаешь не только его сердце, но и моё, материнское, которое тебя любило как родную дочь!"
"Моя жизнь, – прошептала бывшая невестка, прижимая руку к груди, – была пустыней, твоя забота – редким оазисом. Но сжегший мосты, он оставил меня наедине с песками равнодушия. Я научилась находить воду сама. Я – орлица, расправившая крылья, взмывая в небо, оставляя позади долину иллюзий."
"Эта дверь, – продолжила она, указывая на проём, – граница двух миров. В одном – прошлое, ваши камни пытаются запрудить мою реку. В другом – будущее, я – одинокий парусник, иду на всех ветрах, не оглядываясь. Пусть ваш сын найдёт свою гавань, мой порт – свобода, и она не подлежит обмену!"
Старуха, приоткрыв рот, смотрела вслед уходящей невестке. В глазах матери мелькнула ирония, оттенок усталой мудрости. "Ну что ж, птичка, лети. Только помни, что даже орлы иногда устают и им нужен насест. А ветры, знаешь ли, бывают и ураганные…" Она тяжело вздохнула, словно стряхнув с плеч тяжкий груз. "Что ж, мальчик мой… кажется, тебе придётся осваивать искусство добычи воды из пустыни самостоятельно. Я, конечно, помогу, но на твоей, а не на моей половине, поняла?"
Старуха, потирая натруженные руки, направилась к кухне. "Пустыня, значит? Пески равнодушия? Ну-ну. Посмотрим, как эта наша орлица, подкормив гордость, будет добывать себе зернышки, когда налетят первые заморозки. Не то чтобы я ей зла желала, просто… материнское сердце, знаете ли, чует, когда крылышки еще слишком нежны для настоящих бурь."
Она достала из буфета старинную шкатулку, доставшуюся от прабабки, и принялась перебирать семейные реликвии. "Эх, знала бы прабабка, что ее брошь, символ верности и преданности, будет когда-то продана за билет в один конец подальше от родного гнезда… Но ничего, зато у меня есть пара-тройка отличных рецептов – как растопить даже самые холодные пески. Не водой, конечно, а кое-чем покрепче!"
Заваривая себе душистый травяной чай, старуха хитро прищурилась. "А сыночку моему… ох, мой мальчика! Думает, что сбежал от материнской опеки, а на деле – просто пересел на другую лошадь. Лошадь pernikahan, так сказать. И кто знает, куда эта лошадь его привезет? Может, прямиком ко мне на серединку, когда поймет, что настоящей гавани нет у тех, кто не умеет строить мосты, а только сжигать их."
Она отпила чай, наслаждаясь его терпким вкусом. "А может, и правда, ей нужна свобода. Ее право. Но знаете, что самое забавное? Эта вся ее 'пустыня', 'оазисы', 'орлицы'… Это все такая пыль в глаза! Обычная обида, завернутая в красивую обертку. А ведь мы с ней столько смеялись вместе, когда она была той самой 'пылью', что я заботливо собирала с его ботинок!"
Старуха усмехнулась, отставляя чашку. "Что ж, пусть летит, эта наша гордая орлица. А я… я, пожалуй, займусь приготовлением самого вкусного в мире медового пирога. Для него. И пусть он потом сам решит, кому дать кусочек – той, что научила его воду находить, или той, что умеет эту воду приносить в самый жаркий день, да еще и с ложкой варенья в придачу."